КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

К оглавлению "Актуальные темы" К оглавлению "Политическая безопасность"
К оглавлению самого интересного

Владимир ДОВГЕШКО
(главы из неопубликованной документальной повести, журнальный вариант)

В жизни каждого человека, если его положение в обществе не отягощено пороками, есть что-то, определяющее способность влиять на созидание, благо, обеспечение радости и счастливой жизни окружающим. И не обязательно для этого быть царем, главой государства, правителем… Именно в этой категории чаще встречаются люди деятельные, масштабные, но весьма недалекие по своим способностям создавать, а в силу болезненного рвения к эпохальному творчеству, сокрушающие сотворенное.

Для той категории, которая не проявляет шизофренического рвения к власти, удовлетворение приносит любое благое дело, и они с радостью преодолевают все преграды и трудности, чтобы преумножать добро. Их жизнь трудна, иногда отягощена нападками тех, кто видит в них соперников, кто и мысли не допускает, что творить можно бескорыстно.

Особое место в жизни всех и каждого занимает философская категория единства и борьбы противоположностей. В документальной повести Владимира Довгешко, в основу которой легли действительные факты и героического, и трагического прошлого, категорически опровергается возможность единства антиподов, стоявших по разные стороны борьбы.

Таким мне видится лейтмотив "КРУШЕНИЯ НАДЕЖД".

Рита ЗВОНАК,

литературный редактор "ОГ"

Глава III. Е Р Е М Е Й

- Тебе, Шурка, уже четвертина от роду, а ты все в детстве, ежели по наивности твоей судить.- Совсем еще не старый, но не в меру ворчливый ездовой хозвзвода, которому по поводу совершенной непригодности к военной службе из-за, как говаривал старшина батареи: неумения отличить пулю от снаряда, но умеющего два часа рассказывать о бытии мухи "как живого существа от ихнего мироздания", ворчал и на этот раз. - Я за твоей наивностью откровением пошел, наболтал тебе, но не пужаюсь, потому как… хто зна… - Еремей замолчал. Задумчиво, с деревенской уважительностью к подаренному Шурой табаку, скрутил "козью ножку", собрал просыпавшиеся крохи в табакерку из черешни - тоже от нее, но долго не прикуривал. Вздохнув тяжким грудным вздохом с хрипотой беспомощности и горя, смахнул незаметно появившуюся в уголке глаза слезу и стал выбивать кресалом искру из древнего кремня на трут. Выбивал со злостью, через раз промахивался, но трут все же пошел дымом и затлел.

- У тебя, конечно, на это дело поводу больше, но ты не пошла. А почему, кумекаю и спрашиваю, и сам ответ даю: раз ты за большевиком пошла, то и вера у тебя ихняя, у энтих большевичек все за веру в коммуну. Франька вон Бруславская, что у зенитки на мосту, она ведь дочка председательская, такая как ты - идейная. Она еще на Южном Буге, как дивизион мост от мессеров охранял, прибилась к нам. Матяня ее и она с сестрой колхозное стадо перегоняли, чтобы немцам не досталось. От самой границы гнали. - Еремей затянулся, откашлялся дымом и уперся взглядом в мост, где батарея "играла": К бою!. Летел немец. - Вон твой Виталька бежит. Прогнали мальчонку бабы зенитныя. Известное дело: бабы должны детей оберегать...

Шура бросила нож, которым вскрывала принесенную проходившей разведкой немецкую тушенку - "бекон" - целых три банки в обмен на спирт для промывки оптики прицелов, и помчалась навстречу сыну. Шлепнув для порядка пару раз Витальку, Шура принялась за приготовление овсянки с запахом мяса для расчетов, вступивших в неравный бой с самолетами врага. "Зря я ему открылась, и зачем было говорить о своем горе, в котором нет разрешения и нет никакой возможности вернуть прошлое. Душу, разве что, излила. А он, этот Еремей, еще та сволочь: к немцам хотел перейти, но не решился… Овсянка эта еще, подмоченная, прелью пошла… А почему он не перешел все-таки?" - размышляла Шура, перемешивая кашу большим как весло черпаком. Сначала залпом, а затем в разнобой ударили зенитные орудия. Подбежал Еремей и спрятался под котел полевой кухни. От осколков зенитных снарядов, хотя и было до батареи "с цельную версту" через перелесок. Шура загнала туда, под пышущий жаром котел, и Виталика. Самолеты шли волной, по два или три. Сбросив бомбы и постреляв по расчетам зенитчиков из пулеметов и пушек, они уходили назад, а через десяток минут приходили новые. В перерывах Шура выпытывала у Еремея его тайны.

- Дядя Еремей! А чего ты все же не ушел к ним? Так бы не пришлось трусливо под котел прятаться. Был бы уже бауэром с земельным наделом и молотаркой, которые у тебя большевики отобрали в сороковом году. Или кишка тонка? - Шуру обуревала злость на откровения Еремея, за его опошление святого для дочери рыбака и члена РСДРП с 1905 года - Семена Кокошкина - известного керченского рыбодобытчика, смело ходившего к восставшим потемкинцам на своих баркасах. Воспитанный сам жесткой рукой, он и свою любимую дочь - Шурку воспитывал в строгости, на библейских заветах и идеях, ставшими его убеждениями еще из статей ленинской "Искры", которую переправлял рыбацкой шхуной из портов Болгарии и Румынии.

- Я по причине неверия политруку не побег, а четыре роты нашей мобилизации безоружными строем пошли на рассвете к немцам. С белым флагом… Потом с флангов поперли еще… - Еремей замолчал.

- Что, вспоминаешь, завидуешь? Они там - у немчуры жрут теперь, - Шура поправила на голове каску, - бекон с хлебом и маслом, а ты овсянку тухлую с трибунальной за спирт тушенкой.

- Бутер и Брот - называется. До того как Советы на Буковину пришли в сороковом, многие из нас на немецком разговоры говорили: мы же под австрияком долго были. Культурный и правильный народ. Потому ведь как - немцы они! А теперя все немцами станем. Они орднунгу всех научат. Чудно… Ты и Виталька - немцы.

- Сам ты немец, только что - неправильный, наподобие фашистов. Лучше бы ты к ним ушел. А с политруком у тебя что? - Шура отпрянула от котла: прямо в кашу попал здоровенный осколок. Стреляли еще.

- Политрук - он как все большаки… Не замахуйся своим веслом, кашу мешай, и слушай дело. - Разговаривать с Еремеем было сложно. Он то и дело прикуривал гаснущую самокрутку, наслаждался дымом, от которого голова у него шла немного кругом, обдумывал каждое слово, как бы окунаясь полностью в недалекое прошлое. - Ночью они собрались на собрание по случаю как должна вроде бы быть утром контратака для обману немцев. Там и постреляли всех, кто не послушным для них был. Потом перед утром побудку сделали, дозоры отозвали, чтоб стрелянина не пошла, построили всех и этот наш черновицкий политрук из учителей каличанских, что одной с нами мобилизации, выступил: командиры наши нас предали, сдали немцам, но вот этим провокационным немецким листовкам вы не верьте! Вас потом всех чекисты расстреляют - присягу вы давали, а я в неразберихе не успел ее дать, поэтому я птица вольная и хочу жить как человек в цивильнизованом государстве. Повернулся и пошел к немцам, размахивая белой тряпкой. Мы на высотке стояли и видели как немцы из окопа вышли, встретили его и налили стакан, потом обняли, оторвали петлицы и он пошел дальше в немецкий тыл. Что тогда началось… Покидали мы винтовки, пообрывали петлицы, батальонный дал команду строиться и все пошагали к немцам… А там и с флангов побегли толпами, политруки и командиры некоторые стреляли, но смяли их и затоптали… Старшина меня послал за кухней и велел догонять. Я когда с обозной стоянки поднялся на пригорок, немцы на аккордейоне играли. А наши шли строем прямо к ним. Я не пошел, а повернул в наш тыл и погнал полевую кухню-пароконку подальше от греха. Я почему Еремей? Из староверов я, но безотцовское детство веру мне не привило. Я и сбег пацаном из дому в Черноуцы. Имя только и осталось. А немцы староверов - как цыган не любят. Наслышан, как они их убивают. Того и не убег… Курить вот начал, а это не по нашей вере.

Еремей, оставаясь под походной кухней, высекал искру на трут. Прикурив, продолжил: - Я тебя, Шурка, обидеть не хочу, но вся эта суета: "За Родину, За Сталина!" - пустое. Всех партийцев задумано перебить: "Коммунисты - вперед!", а это под пули их… Останутся хитрые и оборотистые. Они, пока вас на фронте убивать будут, морды наедят и карманы набьют чужим добром. Я в Доме офицеров подрабатывал - дрова на котел возил им, был там у них электриком один, он тоже к Советам приписался. Потом, правда, он исчез к весне, когда его за шпионство арестовать должны были. Сдали его такие же, как он. Я на сборный пункт пошел прямо с работы, а там и узнал, что он с председателем сельсовета села Кибаки Петрухой Исаком собрал невесть откуда цельную банду и начал нападать на красноармейцев и военкомовских, да стал евреев громить за неделю до прихода немцев. Начал он с села Милеево. За день они 120 человек убили. Сам Войновский, как рассказывали приехавшие в город за подмогой, расстрелял больше всех, а потом еще со своей ухажеркой Любкой Киндзирской добивали, кто живым был. Под Кицманью, рассказывали догнавшие нас, они расстреляли тысячи евреев. Евреи требовали дождаться немцев и передать их под суд, а пьяные куреняки орали: Дойчланд юбер аллес! И Ще не вмерла Украина! - и косили всех пулями. Пацаны и девки, особо Любка, добивали из пистолей еще живых, потом зубы вырывали желтые, кольца снимали, сапоги и ботинки стягивали, карманы чистили… А начинали-то с чего, когда в ОУН записывали? Для чтоб евреев бить? Вот-вот, не с того, а как немцы придут, начнем свою Державу строить… Нет, Шурка, победы не будет, народ хочет свободы как у немцев, и жить красиво!

Шуру испугал цинизм старого извозчика из Клокучки, прибившегося к зенитному дивизиону задолго до нее - еще на правобережье. Она, бросившая все ради спасения любимой Родины, не жалеющая себя и сына, не могла понять: как среди уже советских людей могут быть откровенные предатели. Ее потряс рассказ Еремея, хотя слухи ходили о том, что в первые дни войны сдавались в плен целые полки. Да, прав был Еремей: у нее больше причин для добровольного отмщения предавшей ее и ее мужа - "врага народа" партии и Родине. А Ерема - подлец все равно!

Беспорядочная стрельба зениток закончилась, мост остался стоять на месте, и по нему на восток опять потекли уже редкие остатки колонн отступавших войск.

- Виталик, принесем-ка мы воды из речки. - Шура взяла ведра посмотрела на небо, закрытое низкими облаками, нудного гудения самолетов не было слышно.

- Идите, а я тут пока вздремну. - Еремей полез под полевую кухню. Пользуясь наступившим затишьем, Шура с сыном помылась в холоднющей сентябрьской воде речки Псел и одевались, когда неизвестно откуда взявшиеся завыли пикирующие бомбардировщики. Первая же бомба попала в полевую кухню, прямо в котел. Затявкали зенитки и зашлись дробью счетверенные пулеметы, а на месте кухни была только воронка. Метрах в тридцати Виталик нашел черешневую табакерку - все, что осталось от Еремея. Стреноженные было кони, галопом мчались уже вдалеке в сторону леса, порвав ременные путы.

* * *

Яков Баренбойм уже знал, как и все, кого колонной привели в тридцатиметровому оврагу на пустыре, что их сначала разденут, а потом убьют. Смерть уже не страшила. Скорее бы все это кончилось, но почему-то в голову назойливо лезла беспокоящая забота о детях: на мощеной мостовой и пожухлой траве серебрился иней ночных приморозков, а дети меленькие, не окрепшие, могут простудиться. А еще он проклинал тот день, когда послушался Сруля Лейдермана - своего напарника по меховой мастерской на Панской и уехал в этот дурацкий Киев, где, как говорил этот негодяй Лейдерман: полная цивилизация и евреям беспокоиться нечего. Сруль ушел на "сборный пункт" уже как месяц, он звал Яшу и убеждал: зачем тебе этот Киев - едем в Палестину! Теперь "палестина" ожидала и Якова. Шли к оврагу все молча, раздавался только детский плач, но матери зажимали детям рты, чтобы не провоцировать конвоиров в немецкой форме на удары прикладами и травлю собакой. Где-то в первых рядах упала женщина и не смогла встать, два дюжих "немца", матюкаясь на чистом буковинском суржике, оттащили ее в подворотню, а когда Яшины ряды поравнялись с ней, то увидели, как один из конвоиров давил прикладом горло бьющейся в агонии старухе…

Справа на пригорке сидели настоящие немцы, жгли костер и грелись от языков его пламени. С ехидными улыбками, переговариваясь, они разглядывали проходивших мерзких для них евреев. Часть фашистов чуть дальше стояла двумя рядами, образуя коридор, оттесняя конвоиров от колоны: в самом начале массовой экзекуции фашисты заметили, что представители местной полиции мародерствуют и присваивают ценности и вещи жертв. Тогда "мародеров" расстреляли на месте, но доверять больше сбор одежды и ценностей полицаям не стали. Им была отведена роль палачей. Из полторы тысячи, принимавших участие в акции уничтожения, почти тысяча была из предателей, в основном - вояк Буковинского куреня, а несколько сот немцев, в составе команды спецакции непосредственное участие в казни не принимали.

Смилостившись, фашисты на этот раз разрешили оставить нижнее белье и носки. Детей не раздевали. На "карантин" уже полуголыми повели опять шуцманы. Яков обомлел, когда узнал в одном из них земляка-буковинца - Еремея, развозчика дров и угля. Еремей не изменился, похудел только, да глаза стали блеклыми и бегающими. Перемещаясь к краю колонны, Яша хотел встретиться взглядом с Еремеем, в надежде на снисхождение старого приятеля, с которым они часто рассуждали о жизни в этом и ином мире. Еремей тоже давно заприметил Якова, но уйти с установленного в конвое места не мог, а теперь дрожал от страха, увидев приближение меховщика. Сопение Якова, пытающегося обратить на себя внимание Еремея, было прервано беззвучным шевелением губ конвоира: "Беги" - взгляд, которого был направлен в лесистый склон оврага...

Яша не знал, кто убил его, он успел только почувствовать два удара в спину и боль.

Еремей грозно глянул на охнувшую уже не колонну, а скорее толпу евреев, повел стволом немецкой десятизарядной винтовки над их головами, и продолжал идти, выполняя миссию представителя "нового порядка" - орднунга. Мысли же его были о грехе: "Большой грех взял на душу. Большой. Лучше бы меня там под полевой кухней убило. Дал Бог жизнь мне, что по нужде отправил в посадку, а я жизни других лишаю… Грех"…

* * *

С большим трудом после последнего авианалета на разбитую батарею добрался Еремей до Киева и сразу же был арестован полицейским патрулем. Все трое патрульных были из Буковинского куреня. Двоих из них Еремей узнал. Были они из Билой, где Еремей закупал дрова для заказчиков. Заговорили. Вспомнили общих знакомых. В подворотне, куда они укрылись от ветра, Еремей показал вытащенную из сидора бутылку самогона, выменянного в селе на часы, снятые с руки убитого немца. Нашлась и еда. Тут же и выпили. От согревающего напитка потянуло на разговоры. Из них-то Еремей и узнал, как собирались в сотни бандеровцы и мельниковцы: с началом войны было приказано идти на мобилизацию, получать оружие и уходить в горы, а когда немецкая освободительная армия придет, собираться в Снятин.

Болтливые от "сугреву" вояки рассказали все: в Снятине сформировались пять сотен, которыми командовали назначенные Войновским Василий Ширей, Михаил Данчул, Николай Чунка, Михаил Токарюк, Олекса Домчук. А когда шли на Киев, то еще несколько сотен собрали из своих сторонников. Хотя в каждом городе и селе оставляли своих вояк для работы в полиции и местной администрации, численность карателей не уменьшалась.

"Мы очищать Украину с жидов начали. Они за эти Советы горой стали, знали, гадюки, что без большевиков им хана". Наперебой, заплетающимися языками рассказывали полицаи о своих доблестных делах во славу новой Державы. "У нас все как нужно, даже хор свой есть. Не для смеха тебе говорим: партайгеноссом у нас и всей этой пропагандой руководит в нашем курене, ни в жисть не догадаешься кто, - сам руководитель хора Черновицкой областной филармонии Олесь Микитюк", - допивая стакан из второй Еремеевой бутылки рассказывал старший патруля. - "Ты давай к нам, самогон будешь добывать". Все захохотали и стали уговаривать Еремея вступить в ряды созидателей "Самостійної Соборної Української Держави".

Так была определена дальнейшая судьба черновицкого возницы, "приехавшего в Киев вступить в курень". И, как бы между прочим, уничтожившего в Бабином яру с бандитами атамана Петра Войновского более ста пятидесяти тысяч евреев, украинцев, русских, а позже - мирных жителей Хатыни, других сел Белоруссии, Польши, Югославии…

О Грехе Еремей уже не вспоминал. Да и имя свое стал забывать, так как назвался в полиции Манолием Еремица.

А от Еремея осталась только черешневая табакерка и крестик. На краю воронки у реки Псел. С Шуркиной надписью: красноармеец Еремей - 9 мая 1895 г.р.

* * *

На второй день после пятидесятилетия, Еремея ранило осколком под Прагой. В кругу однополчан он отмечал двойной праздник - Победу и юбилей. Мобилизованный в сорок четвертом, он прошел боевой путь в новом качестве до логова бывших хозяев. После ранения орденоносец и старший сержант Манолий Еремица был эвакуирован в госпиталь в Проскуров. После демобилизации долгое время работал в городском водоканале, выступал перед школьниками, был награжден грамотами и медалью "За трудовое отличие". О Бабином Яре он не вспоминал, как старался не помнить и начальника полиции города Киева Войновского.

О Войновском вспомнили к пятидесятилетию Победы буковинские "патриоты новой Украины" во главе с губернатором, торжественно открыв памятник Буковинскому куреню и его куренному - Войновскому - бывшему гауптману абвера Гартману и электрику из Черновицкого Дома офицеров, главному жандарму города КИЕВА во время оккупации.

"ГЕРОЯМ" БУКОВИНСЬКОГО КУРЕНЯ - уничтожившим не менее 150000 мирных жителей

Торжественно воздвигнуто на админитсративной территории, возглавляемой "верным ленинцем" членом ЦК ЛКСМУ - первым секретарем Черновицкого обкома комсомола.

Гражданин США Войновский приезжал тогда из Штатов на это открытие. Он мертв сейчас и не знает, что уже к шестидесятилетию Победы новый президент Ющенко пообещал приравнять воякив ОУН-УПА и "орлов" Войновского к воинам-освободителям Красной Армии. И Торжественный Парад по этому случаю отменил.

СПРАВКА: Капитан Абвера Гартман - резидент фашистской разведки на Буковине, работал электриком в Доме офицеров Красной Армии в 1940-1941 годах. Активность и эффективность деятельности Абвера на освобожденной и присоединенной к Украине Северной Буковине беспокоила советскую разведку. Для выявления резидента и определения масштабов выполнения задачи Абвера по созданию на освобожденных территориях "Дружин украинских националистов" и "Походных групп ОУН" было решено внедрить в фашистское подполье своего разведчика.

Выполнить эту задачу было поручено тогда еще не легендарному Николаю Кузнецову, который и резидента "вычислил", и дал исчерпывающую информацию о подготовке украинских националистов к диверсионной деятельности перед началом и в начальный период после нападения на СССР фашистской Германии. Кстати сказать, Буковинский курень и походная группа в его составе начала зверства над евреями и другими советскими гражданами еще до вступления в Черновцы фашистской армии.

Следует не путать Буковинский курень Войновского-Гартмана с Буковинским куренем, сформированным Румынией из мобилизованных в заключительном периоде войны жителей Буковины. Этот курень не принимал участия в массовых зверствах и геноциде, а будучи передислоцированным во Францию, перешел там на сторону антифашистов.

* * *

Шурка выжила на этой войне, которую прошла со своим сыном Виталием. И жизнь ее была яркой и в счастье и в мучениях.

И она ушла при полном осознании своего величия в том, чему посвятила жизнь! Не каждому так дано. Она ушла без жали об утрате прожитой жизни, и ушла улыбающейся, и даже помолодевшей внешне в нарядах, подготовленных загодя самой - искусной мастерицей, художницей-вышивальщицей. Прожив жизнь в муках, утратах и лишениях, она никому не показала своих слез и обид, она улыбалась, и ее чарующая улыбка как ореол беспредельного счастья бесила завистников и радовала почитателей таланта.

Но никто не знал, что и жизнь свою она прожила в холодящей скорби, в леденящих душу воспоминаниях о политической тюремной камере, где она, жена одного из партийных лидеров Крыма Дмитрия Стародубцева - "врага народа", год провела на холодном и сыром бетоне, а потом, после фактически побега, жила до самых военных окопов почти нелегально, сменив фамилию свою и сына. Так и жила. И войну прошла с сыном, которому в 41-м от роду-то было всего восемь лет. Пережитых ею страданий хватило бы на десятки жизней. Ранения, болезни, десяток операций, отчаянная попытка выжить через первые эксперименты противораковых облучений в начале пятидесятых, а потом еще три обширных инфаркта, трагическая гибель сына - профессора, доктора наук, зав кафедрой МВТУ им. Баумана - при проведении научного эксперимента. Какой человек бы выдержал это?! И какой человек мог бы посметь так ее эксплуатировать, эксплуатировать ее талант и удивительные способности передавать иголкой с ниткой не только образ, а и его содержание, его характер, состояние души, философию мыслей. Находились и такие. Эксплуататоры раздаривали ее труд, ее картины, над каждой из которых приходилось работать по 15-20 часов в сутки, и так - по году, полтора. Вручали бесценное из зачастую подхалимских побуждений, получая как благодарение индульгенции за прошлые и предстоящие должностные грехи, а о

Ней забывали.
Иногда помнили. Сами не решились вручать вышитый мастерицей портрет товарищу Сталину
- это должен делать Мастер, - а, узнав, что Он ее руки поцеловал за искусство, решили представить к Званию. Только долго решали. Пока представили - Сталин умер. А там и культ личности подоспел. Много надарили ее работ Хрущеву. Сохранившиеся фоторепродукции этих портретов и картин свидетельствуют о высочайшем уровне исполнения. Представили к званию опять, но уже помельче. Как перевоспитавшуюся. Но Хрущева сняли. А Брежнева она вышивать не стала, знала его по войне и Малой земле не понаслышке. Да и не нравился он ей, не лежала душа. Великих деятелей она больше не исполняла.

Затаенной осталась только мечта о Великом Фиделе Кастро Рус. Никто не знает, что вышивала она его портрет в 85 лет уже не чувствуя пальцев рук. Вершиной ее счастья была поездка на Кубу с этим портретом и своей выставкой, вручение картины самому команданте Фиделю.

Последняя ее большая выставка была в Киеве. Открывал ее Борис Олейник. Выступали многие известные политики и просто деятели. И все опять настаивали на представлении Мастера к Званию. К чести Председателя Черновицкого областного Совета и Губернатора, такое представление было направлено Президенту. Но, видать, вновь потерялось. Не дожила она до прижизненной бюрократической оценки ее таланта. И осталось после нее 84 вышитых картины, несколько сотен различных вышивок, более трех тысяч ее учениц и долги за излишнюю площадь собственной квартиры, которую она превратила еще 20 лет назад в выставочный зал, недовышитая картина и множество неосуществленных планов. Такова уж доля всех не ремесленников от искусства, а Мастеров!

* * *

И плакала она только ночью. Беззвучно. А утром вставала, и новый день начинала все с той же чарующей улыбкой. С ней и умерла. Остались вышитые картины и авторские учебники профессора МВТУ им.Баумана - Виталика.

И остались только две сокращенные главы неопубликованной повести. Рукописи и подготовленные к печати электронные верстки уничтожены, как и многие архивы, при нападении и погроме националистами с милицейским прикрытием.

Глава IV. НИКОЛАЙ

Коля Кроцюк стал командиром огневого взвода "давеча", если использовать его лексикон, а "нонче" чуть было не "окочурился". В последнем налете батарея была почти подавлена. Николай поставил пулеметчиц на подноску и досылку снарядов, и теперь вдвоем с Ефросиньей из двух уцелевших орудий посылали снаряд за снарядом в лоб пикирующим фашистским стервятникам. В отражении налета сбили четыре самолета и еще столько с дымом ушли на Запад.

Последний разрыв бомбы пришелся на бруствер Колиного орудия. В наступившей тишине, нарушаемой только удаляющимся гулом моторов самолетов, да истеричным криком Франи, проявилось в оседающей пыли: из засыпанного орудийного укрытия торчал только искореженный ствол зенитки, а весь бруствер накрыл орудийный расчет. Откопали. Живым - только Колю, контуженным и облепленным землей с маслом дульного тормоза, чьей-то кровью, и оглохшим. Его спас лафет. Девчонок не спасло ничто.

* * *

Николай призывался в тридцать шестом. Из полковой школы выпустился командиром орудия, освоившего в совершенстве обязанности всех номеров расчета. Его "стадвадцатидвухмиллиметровая гаубица", в состав которой входил неотъемлемой частью ее расчет, была предметом гордости всего полка: участвуя во всех показательных и инспекторских стрельбах, орудие Николая получало только пятерки. А на завершение стрельб для проверяющих демонстрировали Колино мастерство. Стрелял он без предварительной подготовки данных, только единожды всмотревшись в карту с обозначенной посредниками целью и своей позицией. На пристрелку тратил только один снаряд. А после доклада наблюдателя с НП о координатах взрыва, для поражения цели вводил поправки с учетом коэффициента удаления и шага угломера интуитивно, смутно представляя - что это за штуковины, и никогда не ошибался. Цель он поражал вторым снарядом.

Полковник Шевченко из Московского артучилища имени Льва Красина, член инспекторской группы, предложил как-то Николаю пройти ускоренную подготовку офицеров и перейти к нему на цикл огневой подготовки в МАУ. Отказался: "туточа" я в почете и обучаю защитников Отечества своему мастерству, а там и пострелять не дадут". Стыдно было признаться, что за спиной только четыре класса сельской школы, где учителем был постриженный поп-пьяница.

* * *

Зенитчиком Николай стал в первый день войны. Менее чем за неделю до ее начала все орудия артполка грузили на платформы для отправки в арсенал на модернизацию: якобы обрезиненные колеса не подходили для мехтяги, а предназначены они только на конскую. Грузились у небольшой станции Дунаевцы. Полковой ветеринар Ефим Мельник осматривал коней, притащивших орудия, их кормили, и отправляли сразу в часть, оставляли только пароконные телеги для солдат.

На второй день погрузки, к эшелону, стоявшему далеко от людских глаз, прибыла делегация конармейцев. Впереди на неоседланной колхозной кобыле с лишайными боками и потертостями от хомута, приближался еще крепкий мужик в кубанке, орденом Красного Знамени на банте из муаровой ленты, со шпорами на видавших виды опорках. Он-то и отогнал часового, который пытался не допустить делегацию к месту погрузки. На безразличный взмах руки вооруженца, воспринятый часовым как "добро", конники спешились, перестроились, переругавшись при этом о месте в строю: по ранжиру или общественному положению, орденоносец скомандовал, и когда-то лихая гвардия, не убитая в Гражданскую, но окончательно изнеможенная тяжким колхозным трудом в светлое время суток и самогоном в вечернее, стала приближаться к сбежавшимся в середину состава солдатам.

- Конармейцы! Стой! - Орденоносец оглядел стоявших поодаль солдат и начальников, которые вдруг без команды стали строем, определяя лицо для доклада. - Конармейцы, смирно! - Чеканя шаг одной ногой, припадая на другую, но это не портило его строевую незабытую выучку, орденоносец двигался в направлении единственного с портупеями в военной форме. - Товарищ… - он замешкался, но только на мгновение, и, найдя выход, продолжил: - Красный командир! Бывшие конармейцы и участники Хотинского восстания, а также котовцы и буденовцы в числе четырех человек для встречи с убывающими на разгром фашизма прибыли! Командир взвода разведки Первой дивизии Первой конной Армии Василий Назарчук. - Он отступил шаг в сторону повернулся налево и не отнимая руки от кубанки ожидал команду "вольно". Затянувшееся замешательство со стороны красноармейцев было неправильно понято Назарчуком и он почти рявкнул: - Ура! - Трое мужиков, один из которых был в разнокалиберных лаптях и с явными признаками "для храбрости", разноголосо заголосили переливающееся ура постепенно снижая голос в ожидании команды закончить это приветствие. Так разноголосо они и замолкли. Зампотех все еще держал руку у фуражки с черным околышем, солдаты стояли по стойке смирно, Назарчук зыркал глазами ничего не понимая.

- Арестовать! - в проявившемся вдруг бешенстве заорал принимавший "парад" капитан Галкин. - В машину их ко мне, лошадей в обоз! За меня остается старшина Кроцюк. - С дрожащей нижней губой, неуверенным шагом он направился к стоявшей в перелеске полуторке. Через два часа Николай пошел доложить начальству об окончании крепления орудий на платформах. Тут и увидел он странную для себя форму допроса арестованных: на простеленном солдатском одеяле лежала фляжка, хлеб, овощи, стояли кружки, наполненные не водой, а вокруг этого "стола" сидели деды и полковой комиссар. Зампотех Галкин отгонял березовой веткой мух от конармейцев.

- Присаживайся, старшина. - Сидевший на пеньке рядом с "бывшими красноармейцами" комиссар держал в протянутой руке почти пустую пачку папирос из которой орденоносец Василий Назарчук выдавал каждому по папироске. - Послушал я наших героев и понял, что многое мы упустили в политической подготовке, не используя героические рассказы наших земляков. А ты, как секретарь партячейки, мог бы и проявить инициативу в этом важном деле, да и удержать зампотеха от той потехи, что он устроил с арестом героев Гражданской войны. - Комиссар налил уже солидно захмелевшим мужикам в кружки и произнес здравицу: - За Героев, за мужественных солдат революции, сумевших перебороть мировой капитализм раз и навсегда!

Когда окончательно захмелевшие солдаты революции наперебой, с жестикуляциями, а, в конце концов, и бессвязно завершали свои воспоминания, комиссар полка встал и позвал за собой в лес Николая.

- Они приняли нашу погрузку за начало разгрома фашизма в Европе.

Долго шли молча. Николай все подбирал слова для вопроса: а, быть может, действительно технику выдвигают к самой границе, чтобы начать их громить? Не решался.

Полковой комиссар сам предложил почти три года назад Николаю вступить в партию, сам и рекомендацию дал, а теперь на последнем партийном собрании его еще избрали в полковое партийное бюро.

- Товарищ комиссар…я-аа… не знаю, как начать, но разве мы не будем громить фашистов, не для этого технику переправляют?..

- Сядем вон на поваленное дерево. Сегодня, Коля, какое число? Правильно - восемнадцатое. - Долго комиссар разглядывал вершины деревьев, выслушивал лесные звуки, наблюдал за снующими с ношей муравьями, выкурил две дешевых папироски "НОРД". - Восемнадцатое, Николаша!.. А двадцать второго - война!

- Это мы туда? - засветился Николай от чувства гордости за такое решение - освободить Мир от фашизма.

- Нет, мы назад. Арсенал в Житомире.

- Так, что - без нас?

Комиссар долго смотрел прямо в глаза еще не потускневшие от житейских невзгод, печали и слез, глаза Николая, которому он доверял по-отцовски и так же любил, будучи обделенным судьбой на детей: некогда было, а теперь и нельзя.

- Предают страну, Коля. Все это очень сложно, и тебе знать... не положено, но мне душу излить бы… - Закурил свой "гвоздик", опустил голову и долго рассматривал головки новых хромовых сапог, сшитых на днях полковым сапожником, на которого он хотел наложить арест за вложенную бересту "для скрипу". - Ты помнишь Киевские маневры, на которых ты получил карманные часы за отменную стрельбу? Это ты помнишь, а того, что было в верхах - знать и видеть не мог. Я же видел. Отец взял меня с собой на НП руководителей маневров. Тогда, после разбора маневров мы с отцом долго разговаривали о сложившейся ситуации в мире. Я еще сказал отцу, что нам-то бояться нечего, наша армия непобедима. И отец мне как ушат воды на голову выдал такое... Это теперь я вспоминаю и анализирую, а после последней директивы о передислокации в лагеря и на модернизацию вооружения, я не сомневаюсь в справедливости его слов. Я помню, как нынешний Генштаба проявил себя на маневрах во всем полководческом блеске, хотя результаты его решений были сомнительны. Жуков юлой вертелся, прыть проявлял, подставил многих талантливых военспецов. После маневров, воспрянув от похвал, он рапортами о вредителях-военачальниках закидал Наркома, ЦК и даже товарища Сталина.

Многие его доносы прошли через отца. Так, по чужим костям он и достиг желаемой на тот час вершины власти. Искренне ли он добивался этих вершин в предчувствии грозящей опасности, или в желании повелевать и властвовать... Впрочем, в такой ситуации действительно нужен тиран для достижения победы. Мягкотелостью тут не возьмешь. Но, с другой стороны - костей ведь можно столько наломать...- На скулах полкового комиссара задвигались желваки, он скрипнул зубами, опять закурил. - Вчера приехал из Москвы Степан - бывший адъютант друга моего отца, с которым они воевали в Испании, и передал кое-что на словах и письмо. Он же его и сжег после прочтения мной. Оказывается, Коленька, еще неделю тому - 12 июня состоялось заседание Политбюро и оно потребовало от Наркомата обороны привести войска в полную боевую готовность, пополнить боекомплекты, выдвинуть в укрепрайоны, начать передислокацию нескольких армий из Сибири и Дальнего Востока, вывести флоты из баз и привести в готовность номер один. А мы получаем все новые странные циркуляры. Когда я убывал на сегодняшний вот этот "конфликт", командир показал мне телетайп: немедленно передислоцировать части в районы летнего расквартирования. Ты понимаешь, что это такое? Мы оставим на "зимних" боекомплект, спецвооружение, технику, НЗ законсервированной автотехники, гусеничные тягачи… До границы двадцать пять километров... Предательство! - Комиссар растер сапогом недокурок папироски, утешительно взглянул на вспотевшего от услышанного, но еще не испугавшегося Николая за возможные последствия такого откровения, и продолжил: - Товарищ отца поехал на разрешение конфликта с Румынами на границе, скоро будет ехать назад, я тебя с ним отправлю. Здесь становится совсем опасно! Он найдет тебе место для проявления героизма и там. Никаких возражений. Отец и меня спрашивал о желании перебраться в столицу, хотя знал, что я не соглашусь... А разговор наш забудь. Что бы не замышляли полководцы, нам воевать и добывать победу.

Степан не приехал ни завтра, ни до двадцать второго.

В половине первого ночи 22 июня 1941 года взорвались казармы пехотного полка и зенитного дивизиона, склады артснарядов и боекомплекты не поступивших еще для танкового полка новых танков Т34, отправленных по ошибке в Староконстантинов, где они и стояли на платформах; на многих автомашинах были прорезаны покрышки и пробиты радиаторы. Замки от орудий гаубичного и пушечного дивизионов, панорамы к ним были в помещении взорванного склада артиллерийского вооружения. Разлетавшимися осколками снарядов поубивало половину лошадей, погибли солдаты. Найденный еще живым дневальный по автопарку только и доложил: начпрод… с диверсантами-националистами. У ограды, недалеко от КТП лежал с зажатым в вытянутой руке пистолетом молоденький старший лейтенант Агафонов - командир минометной батареи, русые волосы стали красными от запекающейся крови. В двадцати метрах дальше лежали неестественно изогнувшись в предсмертных судорогах два красноармейца. Документов при них не было. Выше кисти левой руки одного из них была наколка в виде трезубца.

Оставшиеся в живых зенитчики и пехотинцы разгребали остатки стен казарм, относили к лазарету тела погибших, заливали водой еще тлевшие бревна, перебирали стрелковое оружие, сортируя по пригодности. По территории городка бегали от беспомощности принять правильное решение командиры разных рангов, остановить эту никому не нужную беготню не было кому: командир дивизии, его первый заместитель накануне выехали на рекогносцировку в летние лагеря, в которые дивизия через два дня готова была выступить. Рекогносцировку почему-то решили проводить с женами и детьми. А дивизионный комиссар был в госпитале с тяжелым пищевым отравлением: он как всегда накануне пообедал в солдатской столовой вместе с солдатами в стремлении быть ближе к людям, но отравился он один. Командиры двух стрелковых полков накануне были отправлены на переподготовку в академию.

Командование на себя принял комиссар артполка. Построенные на плацу офицеры и младший командный состав услышали приказ: командование гарнизоном принимаю на себя, раненых погрузить на гужевой транспорт и после оказания медпомощи отправить в сторону Проскурова, стрелковым полкам укомплектоваться по штатам военного времени за счет призванных из резерва и доложить мне через полчаса о формированиях, зенитному дивизиону два огневых взвода рассредоточить для обороны с направлений Юг, Запад, Север, орудия приготовить для стрельбы прямой наводкой, расчеты укомплектовать за счет личного состава артполка, для отражения воздушных налетов немедленно провести учебную стрельбу прямо из артпарка, усилить охрану гарнизона. Война, товарищи!

До войны оставалось полтора часа!

С рассветом, когда от западной границы покатился гул канонады, заканчивалась ускоренная переквалификация гаубичников и пушечников в зенитчиков. Новые расчеты гоняли стволы зениток за макетиками самолетов, подвешенных на тросах в артпарке, определяли упреждение и установки взрывателя, щелкали спусковым механизмом. За этой спешной переквалификацией и застал их приближающийся рокот сотни самолетов. Раздалась команда: - К бою!

Самолеты шли тяжело груженными, без прикрытия, низко, уверенными, что возможное сопротивление уже подавлено. Николай не стал выбирать себе головную машину: на нее может быть много охочих, а выцеливал самолет в третьем ряду, на борту которого виднелось вдоль всего самолета что-то наподобие надписи или полосы. В прицеле бомбардировщик был один к одному как самолетик на тросике. Приняв команду: "По врагу пролетариата - Огонь!", Николай упредил три фигуры и выстрелил подряд четыре снаряда. Последний еще был в канале ствола, а первый прямым попаданием снес всю носовую часть бомбардировщика. Самолет не загорелся, а кувыркнулся, и хаотично вращаясь, врезался в землю. От его взрыва колыхнулась вся территория военного городка, вытряхнув страх из сознания солдат, подавленных армадой немецкого воздушного флота, летевшего бомбить Киев, через несколько минут уже без восьми сбитых самолетов.

Еще звенели от последних выстрелов вдогонку стволы зениток, как неизвестно откуда появился заместитель командира дивизии. Тыловик, размахивая пистолетом он орал: - Перестреляю, сгною, провокаторы, кто позволил, всех арестую!..

Наперерез "замкомдубу" - как называли его за глаза солдаты - выбежал комиссар артполка, выбил из руки пистолет и скомандовал:

- Лежать! Предатель, дезертир! Пять красноармейцев, ко мне!

На помощь признанному командиром бросилось в пять раз больше. А Иван Приведа из села Вахновцы, приписанный к зенитному полку по мобплану и проходящий в нем плановую переподготовку, понял приказ командира буквально и вклеил в ухо зампотылу так, что второй раз приказ "лежать!" повторять не потребовалось...

- Я направлялся к вам, зенитчики, поздравить с первой победой. Молодцы! Долго говорить не буду. Через несколько минут нас будут уничтожать, поэтому требую немедленно передислоцировать дивизион в рощу, рассредоточить, замаскировать и быть готовыми отразить новые атаки врага. Так начиналось то, что несло горе и жертвы, кровь и слезы…

* * *

Похоронив с оставшимися в живых убитых при налете авиации, Ефросинья нанесла на сохранившуюся карту комбата место погребения, записав на ней все сорок шесть фамилий погибших. Николай продолжал мастерить с саперами ловушку, протягивая провода и приспосабливая снятые с тракторов магнето. Заряды они замаскировал в наваленных вдоль дороги снарядах, бочках и разном хламе. В этом им помогали все больше добровольцев. Немцы обязательно должны форсировать реку Псел только в этом месте: километром выше - заболоченная пойма реки до самых полесских болот, ниже - объединенные русла уходят в глубокий яр, промытый в начинающейся возвышенности.

Бой западнее моста затихал, только изредка ненадолго усиливалась стрельба и уханье взрывов снарядов. Под вечер из перелеска в сторону моста помчались несколько армейских повозок, за ними показалась полуторка, которая поднятой пылью заслоняла появившиеся из леса на большаке танки немцев. Послав несколько снарядов вдогонку полуторке, колона танков и автомашин остановилась. В бинокль Николай видел собравшихся в голове колонны немецких командиров, чистеньких и уверенных в себе.

Когда повозки достигли берега, оставшиеся на переправе солдаты помогли перегрузить раненых и начали их переправу на левый берег, так же на плотиках переправили и еще живых солдат с автомашины.

- Всем отправиться на левый берег! - скомандовал Николай.

На левый берег были перетянуты и провода от подрывных зарядов у снарядных ящиков в кюветах по обе стороны дороги.

Когда колонна немцев начала движение, Николай переплыл реку и залег рядом с сапером в камышах. Из осторожности, танкисты за несколько сот метров до переправы сделали десяток выстрелов из танковых пушек по оставленным на берегу автомашинам и повозкам и, медленно продвинувшись вперед, колонна остановилась в пятидесяти метрах от моста. Из головного танка выбрался офицер в кожаном обмундировании, подбежал к мосту и поднял руку. К голове колонны стали собираться офицеры, они закуривали, смеялись, на башне головного танка солдат играл на губной гармошке.

- Получайте подарочек! - И Николай взмахнул рукой саперу: крути, и закрутил привод магнето сам.

От просевшей и вдруг вздыбившейся округи рухнул мост, который с таким трудом и потерями артиллеристы, зенитчики и пехотинцы пытались сохранить для выхода колонны генерала Кирпоноса и автомобилей с архивами и золотым запасом Госбанка из окружения.

* * *

После войны Николай выправил отставание в образовании, закончил Калининградское Гвардейское артиллерийское училище имени Красина, которое когда-то было Московским, а затем и академию. Воспитывал и обучал солдат и офицеров, оставался высоким мастером боевого искусства. Он жив и не по годам бодр. Сейчас посвятил себя живописи. Рисует природу. И на его пейзажах обязательно река и мост.

Ефросиния, уже Кошарюк, тоже прошла через все тяготы и лишения до конца войны, не единожды была ранена, но выживала. Почти в восемьдесят лет помогала спасти от пожара жилой дом. Погибла в огне.
Владимир ДОВГЕШКО

Проблемы безопасности

 

Дмитрий Зеркалов

Тигипко: «Власть – это не владение заводами, морями, пароходами, а эффективное управление чужой «государственной» собственностью в свою пользу под крышей Президента.»