Образ дегенерата в творениях культуры

К началу

Алкоголь, табак, а затем и морфий, и кокаин, и опий, словно ржа разъедали генофонд народов, живущих в границах Русского государства. Хирели династии, вымирали и исчезали фамилии, гибли в несметных количествах люди...

Ни один сколько-нибудь крупный деятель культуры не прошел в своем творчестве мимо этого явления. И чем значительнее был потенциал служителя культа, тем сильнее он бил в колокол скорби и тревоги: Ф.М.Достоевский, Г.Успенский, Л.Н.Толстой, А.П.Чехов и многие, многие другие.

Губительный процесс вымирания, целая галерея дегенератов показаны во многих произведениях М.Е.Салтыкова-Щедрина и, в частности, в широко известном - "Господа Головлевы".

На протяжении всего, вышеотмеченного романа, - который в некоторой степени автобиографичен, - перед нами разыгрываются последние, заключительные эпизоды трагедии вымирающего генеалогического древа.

Главная фигура романа – помещица Арина Петровна. Женщина властная, деспотичная, деловая. В детях, кроме обузы, ничего иного не видящая, чувств материнских чуждая напрочь, особой чувствительностью и человечностью не отличающаяся. Арина Петровна – это отличный образец мутагенного воздействия алкогольного яда на генофонд рода, в результате которого женские половые признаки заменяются на мужские. И тогда возникает интерес девочек к мальчиковым играм, интерес женщин к пиву, к футболу, к штанге, женщина становится фригидной, женщина становится лесбиянкой, женщина становится Петром I в юбке.

"Муж у нее – человек легкомысленный и пьяненький (Арина Петровна охотно говорит о себе, что она – ни вдова, ни мужняя жена).

Глава семейства, Владимир Михайлович Головлев, еще смолоду был известен своим безалаберным и озорным характером, и для Арины Петровны, всегда отличавшейся серьезностью и деловитостью, никогда ничего симпатичного не представлял. Он вел жизнь праздную и бездельную, чаще всего запирался у себя в кабинете, подражал пению скворцов, петухов и т.д. и занимался сочинением так называемых "вольных стихов". В минуты откровенных излияний он хвастался тем, что был другом Баркова и что последний будто бы даже благословил его на одре смерти. Арина Петровна сразу не залюбила стихов своего мужа, называла их паскудством и паясничаньем, а так как Владимир Михайлыч собственно для того и женился, чтобы иметь всегда под рукой слушателя для своих стихов, то понятно, что размолвки не заставили долго ждать себя.

...С течением времени озорливость Владимира Михайлыча не только не уменьшилась, но даже приобрела еще более злостный характер. Независимо от стихотворных упражнений в барковском духе, он начал попивать и охотно подкарауливал в коридоре горничных девок". (М.Е.Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы. М., 1982, с.6-7).

Глава семейства, Владимир Михайлович Головлев, как мы видим, также отличный образец мутагенного воздействия алкогольного яда на генофонд рода, в результате которого теперь уже мужские половые признаки заменяются на женские, и мужчина становится инфантильным, легкомысленным, безответственным. И тогда по белу свету начинают там и сям похаживать мужикашки, напомаженные, принапудренные, надушенные, увешанные брошечками да колечками, с экзальтированными манерами некоего третьего пола, грешащие стишками да сплетнями...

И вот от такой семейной парочки – от Арины Петровны да Владимира Михайловича - родилось девять деточек, пятеро из которых умерли малолетними.

Оставшиеся:

Степан Владимирович, старший сын – "слыл в семействе под именем Степки-балбеса". Был нелюбим и все детство играл роль шута и парии. Нередко был жестоко бит матерью, но через полчаса принимался за свои прежние дела: "То косынку у девки Анютки изрежет в куски, то сонной Васютке мух в рот напустит, то заберется на кухню и стянет там пирог".

Закончив университет, и не найдя работы из-за полного безразличия к труду, несколько лет жил в Петербурге на мамины 100 рублей ассигнациями в месяц. Затем, мать пристроила его в московский надворный суд, где он проболтался три года и вновь оказался не у дел. И тогда Арина Петровна пошла на крайнюю меру – "выбросила сыну кусок", состоящий из дома в Москве, за который было заплачено 12 тысяч рублей. Но картежник Степан Владимирович вскоре проигрался в пух-прах, дом за долги был продан и, познав, что есть бездомное, бродячее существование, Степан Владимирович в возрасте 40 лет направляет стопы в Головлево, к родителям.

Вот его портрет на этот момент:

"Степану Головлеву нет еще сорока лет, но по наружности ему никак нельзя дать меньше пятидесяти. Жизнь до такой степени истрепала его, что не оставила на нем никакого признака дворянского сына, ни малейшего следа того, что и он был когда-то в университете и что и к нему тоже было обращено воспитательное слово науки. Это – чрезмерно длинный, нечесаный, почти немытый малый, худой от недостатка питания, с впалою грудью, с длинными загребистыми руками. Лицо у него распухшее, волосы на голове и бороде растрепанные, с сильной проседью, голос громкий, но сиплый, простуженный, глаза навыкате и воспаленные, часть от непомерного употребления водки". 20

Любопытен и образец его речи, образец его умонастроения:

- Только одна роскошь у меня и осталась от прежнего великолепия это табак! Я, брат, как при деньгах был, в день по четверке Жукова выкуривал!

- Вот и с водочкой тоже проститься придется!

- Тоже скверность. А мне водка даже для здоровья полезна – мокроту разбивает. (Ну, совсем, как наши хакасские врачи, не так ли, читатель, советующие то коньяк от гипертонии, то водку для аппетита, то пиво для снятия стресса! Е.Б.). Мы, брат, как походом под Севастополь шли – еще до Серпухова не дошли, а уж по ведру на брата вышло!

- Чай, очунели?

- Не помню. Кажется, что-то было. Я, брат, вплоть до Харькова дошел, а хоть убей – ничего не помню. Помню только, что и деревнями шли, и городами шли, да еще, что в Туле откупщик нам речь говорил. Прослезился, подлец! Да, тяпнула-таки в ту пору горя наша матушка-Русь православная! Откупщики, подрядчики, приемщики – как только бог спас! 22

В данном отрывке речь идет о периоде Крымской войны 1855 года, когда Степан Владимирович, откликнувшись на призыв императора Николая I, поступил в "государственное ополчение". Лиц, подсознательно желающих подорвать защитные силы государства, всегда у нас было в избытке. Это о них рассказывает алкоголик Степан Владимирович, называя откупщиков, которые спаивали ополчение, горем. Это о них писал в 1910 году Д.Н.Бородин:

"Откупщики сделали все, чтобы опоить русский народ.

Царство откупщиков поработило всю Россию такой данью, о которой не знали в эпоху татарского ига. Пьянство и разврат царили всюду. Настоящий демон алкоголя властвовал над народом и местной администрацией, которая была на откупу у откупщиков. Борьба для простых смертных с этим демоном оканчивалась для них всегда поражением".

"Такой данью" – это не только пропитые рубли, безнадежно испорченные материальные ценности, изуродованные людские судьбы, сгинувшие миллионы наших соотечественников, но и дегенеративная мутация генофонда нации. Дегенерация – вот чему, вольно или невольно, оказывали всемерную помощь все те, кто, прикрываясь требованием, якобы русских обычаев, якобы древних традиций, якобы тем, что "так принято", травили и травят поныне и друг друга, и целые народы страшнейшими химическими веществами типа спирт этиловый! Это о них в период Крымской войны 1853-56 гг. по мере продвижения ополчения в прессе появлялось множество подобных сообщений:

"Везде, где только останавливались ратники, их встречали духовенство со святыми иконами, почтеннейшие лица из дворянства и городских и сельских обывателей, угощали по чисто русскому обычаю водкою и закускою, а всем гг. офицерам, где только возможно, обеденный стол" ("Русский инвалид", 1855, № 212, 30 сентября).

Это благодаря и этим тоже, "почтеннейшим лицам из дворянства и городских и сельских обывателей", Россия потерпела позорное поражение в Крымской войне.

Прибыв в Головлево, как в добровольно избранное место своего пожизненного заключения, не обещавшее к тому же особо сытной жизни, Степан Владимирович, поселился в отведенной для него "захолустной" комнатушке, где и ел, и спал, и пил, и курил, и пьянствовал. Арина Петровна, распорядившись по поводу содержания своего старшего постылого сына, с той поры как бы и забыла о нем вовсе. Вспомнить пришлось лишь, когда однажды ноябрьской, дождливой ночью то ли в состоянии умопомрачения, то ли просто в состоянии алкогольного психоза, "Степка-балбес" вдруг исчез.

Привезли его к вечеру на повозке, запряженной парой крестьянских лошадей, в полубеспамятстве, избитого, с посинелым и распухшим лицом.

С этой поры "он весь погрузился в беспросветную мглу, в которой нет места не только для действительности, но и для фантазии. Мозг его вырабатывал нечто, но это нечто не имело отношения ни к прошедшему, ни к настоящему, ни к будущему. Словно черное облако окутало его с головы до ног, и он всматривался в него, в него одного, следил за его воображаемыми колебаниями и по временам вздрагивал и словно оборонялся от него. В этом загадочном облаке потонул для него весь физический и умственный мир...".

И вскоре он, не оставивший на земле ни потомства, ни добрых дел, ни светлой памяти о себе, был найден мертвым в своей грязной постели...

После Степана Владимировича, старшим членом гоголевского семейства была дочь – Анна Владимировна, которая после окончания института поселилась в деревне, но в одну прекрасную ночь взяла да и сбежала из Головлева с корнетом Семеном Улановым, обвенчавшись с оным без родительского согласия и без благословения.

И тогда Арина Петровна поступила с ней также, как некогда она поступила со Степкой-балбесом – взяла да и "выкинул кусок", который состоял из пяти тысяч и деревушки в тридцать душ.

Года через два, когда деньги подошли к концу, "корнет неизвестно куда сбежал, оставив Анну Владимировну с двумя дочерьми-близнецами: Аннинькой и Любинькой".

После такой развязки, месяца три спустя Анна Владимировна вдруг взяла да и отдала Богу душу свою грешную.

Здоровые потомки, как вы понимаете, в столь юном возрасте не уходят в мир иной.

Оставшиеся круглыми сиротами - Анна и Любовь – повисли на шее своей бабушки-дегенератки, о чьих педагогических способностях мы с вами уже составили некоторое представление. Удивительно ли то, что эти сестренки, по выходу во взрослое состояние, стали провинциальными актрисами – жрицами "святого искусства"? Удивительно ли и то, что это "святое искусство" сначала сделало их проститутками по совместительству, а затем – алкоголичками?

Всего через несколько лет такого смердящего существования, Любовь Семеновна – отравилась и, как самоубийца, была захоронена не на кладбище - у дороги.

А Анна Семеновна, оставшись одна, вернулась умирать в деревню к Порфирию Головлеву, будучи молодой, но безнадежно больной, спившейся и полумертвой...

Детьми, как следует из романа, сестры себя не обременяли. Да и чего ради, в самом-то деле? Чтоб потом, как Арина Петровна вдруг взвыть:

"Господи! И в кого я эдаких извергов уродила! Один – кровопивец, другой – блаженный какой-то! Для кого я припасала! ночей недосыпала, куска недоедала... для кого?!".

Действительно, для кого, если муж – алкаш, дети – изверги, а сама – сама себе не рада?

Следующий плод с генеалогического древа – Павел Владимирович: "это было полнейшее олицетворение человека, лишенного каких бы то ни было поступков. Еще мальчиком, он не высказывал ни малейшей склонности ни к ученью, ни к играм, ни к общительности, но любил жить особняком, в отчужденности от людей. Забьется, бывало, в угол, надуется и начнет фантазировать.

Шли годы, и из Павла Владимировича постепенно образовалась та апатичная и загадочно-угрюмая личность, из которой, в конечном результате, получается человек, лишенный поступков. Может быть, он был добр, но никому добра не сделал; может быть, был и не глуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка не совершил. Он был гостеприимен, но никто не льстился на его гостеприимство...".

Надо ли говорить после такой характеристики, что у этого Павла Владимировича не было ни семьи, ни детей, ни друзей и что он, ненавидя и себя, и весь белый свет, сам же неимоверно страдая от собственной всепожирающей ненависти, пытаясь вытравить ее из своего существа и с помощью табачного смрада, и с помощью алкогольного зелья?

И вот, такой человек, - злостный курильщик и алкоголик, - не успев состариться, не успев пожить, умирает...

Весьма характерным представляется мне портрет врача, искусно написанный Салтыковым-Щедриным, врача, коих пруд пруди и в наше больное времечко:

"Доктор – человек высокий, широкоплечий, с крепкими, румяными щеками, которые так и прыщут здоровьем. Голос у него звонкий, походка твердая, глаза светлые и веселые, губы полные, сочные, вид открытый. Это жуир в полном смысле слова, несмотря на свои пятьдесят лет, жуир, который и прежде не отступал и долго еще не отступит ни перед какой попойкой, ни перед каким объедением. Он входит, причмокивая губами и присасывая языком.

- Вот, что, голубушка, принеси-ка ты нам водочки да закусить что-нибудь! – отдает он приказание, останавливаясь в дверях, ведущих в коридор.

- Ну что? Как? – тревожно спрашивает старуха барыня.

- У бога милостей без конца, Арина Петровна! – отвечает доктор.

- Как же это? Стало быть...

- Да так же. Денька два-три протянет, а потом – шабаш!

Доктор делает многозначительный жест рукою и вполголоса мурлыкает: "Кувырком, кувырком, ку-вырком полетит!"

- Как же это так? Лечили-лечили доктора – и вдруг!

- Какие доктора?

- Земский ваш да вот городовой приезжал.

- Доктора!! Кабы ему месяц назад заволоку здоровенную соорудить – был бы жив!

- Неужто ж так-таки ничего и нельзя?

- Сказал: у бога милостей много, а больше ничего прибавить не могу.

- А может быть, и подействует?

- Что подействует?

- А вот, что теперь... горчичники эти...

- Может быть-с.

Женщина, в черном платье и в черном платке, приносит поднос, на котором стоят графин с водкой и две тарелки с колбасой и икрой. При появлении ее разговор смолкает. Доктор наливает рюмку, высматривает ее на свет и щелкает языком.

- За ваше здоровье, маменька! – говорит он, обращаясь к старухе барыне и проглатывает водку.

- На здоровье, батюшка.

- Вот от этого самого Павел Владимирович и погибает в цвете лет – от водки этой! – говорит доктор, приятно морщась и тыкая вилкой в кружок колбасы.

- Да, много через нее людей пропадает.

- Не всякий эту жидкость вместить может – оттого! А так как мы вместить можем, то и повторим! Ваше здоровье, сударыня!

- Кушайте, кушайте! Вам – ничего!

- Мне – ничего! У меня и легкие, и почки, и печенка, и селезенка – все в исправности! Да, бишь! вот что! – обращается он к женщине в черном платье, которая приостановилась у дверей, словно прислушиваясь к барскому разговору, - что у вас нынче к обеду готовлено!".

"И легкие, и почки, и печенка, и селезенка – все в исправности" у доктора! Не совсем все исправно у нашего доктора только с головой. Бессовестный, наглый, морально тупой... Это ли не первые симптомы вырождения?

Возможно, доктор не сопьется - помрет относительно здоровеньким, а его потомство, если оно есть, получив в виде наследства идеологию пития и этическую тупость, поживут и поменьше, и похуже, и своим детям, в свою очередь, передадут весь набор дегенеративных черт...

Эстафета – продолжается!

А Павел Владимирович – умер. И "подойдя к закуске, Порфирий Владимирович попросил отца благочинного благословить яствие и питие, затем налил себе и духовным отцам по рюмке водки, умилился и произнес:

- Новопреставленному! вечная память! Ах, брат, брат, оставил ты нас! а кому бы, кажется, и пожить, как не тебе. Дурной ты, брат! нехороший!

Сказал, перекрестился и выпил".

И впрямь, как тут не перекреститься, ведь Порфирий Владимирович человек был набожный? И как тут купно с отцами духовными не откушать рюмку водки - зелья, именуемого на Руси не иначе, как жидким дьяволом и зеленым змием?..

А тем временем, и глава семейства представился - Владимир Михайлович, к концу дней своих отрекшийся от кумира своего – стихоплетствующего сексуально-озабоченного пошляка Ивана Баркова, - дожившего кстати, всего-то лишь до жалких 36 годов.

Ну и, наконец, последний сынок – Порфирий, он же Иудушка, он же кровопивушка, он же - откровенный мальчик.

"Не надо думать, что Иудушка был лицемер в смысле, например, Тартюфа или любого современного французского буржуа, соловьем рассыпающегося по части общественных основ. Нет, ежели и был лицемер, то лицемер чисто русского масштаба, то есть просто человек, лишенный всякого нравственного мерила и не знающий истины, кроме той, которая значится в азбучных прописях. Он был невежествен без границ, сутяга, лгун, пустослов и, в довершение всего, боялся черта".

Как вы понимаете, все черты характера Иудушки – черты, обусловленные не только воспитанием родителей – алкогольных дегенератов, но и алкоголем – разрушителем морально-нравственной сферы личности. Именно под влиянием этих черт Иудушка, самоизолировав себя в своей деревне, разорвав всякую связь с миром внешним, прозябая без газет, без книг, без писем, наслаждаясь полной свободой от необходимости быть человеком, все глубже и глубже погружался в пучину смердящего духовно-умственного распутства...

Один его сын – Владимир Порфирьевич, кончил жизнь самоубийством - застрелился, второй – Петр Порфирьевич, проиграв в карты казенные деньги был отправлен в ссылку, но не доехав до места ссылки, умер, будучи возрастом едва ли старше 25 лет от роду. Умер, не оставив после себя, как и братец-самострелец, ни потомства, ни памяти доброй...

А незадолго до его смерти, умерла и помещица - Арина Петровна...

А вскоре и сам Порфирий Владимирович, после очередной ночной пьянки, в состоянии умопомешательства, когда на дворе бесилась мокрая мартовская метелица, в одном халате ушел из дому... Его окоченелый труп был найден на другой день в нескольких шагах от дороги, ведущей к погосту, на котором была схоронена Арина Петровна...

Вот таким, гибельным исходом и завершилась многотысячелетняя борьба рода Головлевых за выживание. Они выжили в прошлом средь континентальных природных катаклизмов, они выстояли пред нашествием иноплеменных полчищ, они вышли победителями в борьбе с инфекциями, микробами и вирусами. Но когда они начали вести борьбу сами против себя с помощью алкоголя, а затем и с помощью табака, засохло и рухнуло древнейшее генеалогическое древо!..

Это не только о семье Головлевых, но и о семье Рюриковичей, о семье Романовых, о большинстве современных семей печальные строки М.Е.Салтыкова-Щедрина:

"Наряду с удачливыми семьями существует великое множество и таких, представителям которых домашние пенаты, с самой колыбели, ничего, по-видимому, не дарят, кроме безвыходного злополучия. Вдруг, словно вша, нападает на семью не то невзгода, не то порок и начинает со всех сторон есть. Расползается по всему организму, прокрадывается в самую сердцевину и точит поколение за поколением. Появляются коллекции слабосильных людишек, пьяниц, мелких развратников, бессмысленных празднолюбцев и вообще неудачников. И чем дальше тем мельче вырабатываются людишки, пока наконец на сцену не выходят худосочные зауморыши, вроде однажды уже изображенных мною Головлят, зауморыши, которые при первом же натиске жизни не выдерживают и гибнут.

Именно такого рода злополучный фатум тяготел над головлевской семьей. В течение нескольких поколений три характеристических черты проходили через историю этого семейства: праздность, непригодность к какому бы то ни было делу и запой. Первые две приводили за собой пустословие, пустомыслие и пустоутробие, последний – являлся как бы обязательным заключением общей жизненной неурядицы. На глазах у Порфирия Владимировича сгорело несколько жертв этого фатума, а кроме того, предание гласило еще о дедах и прадедах. Все это были озорливые, пустомысленные и никуда не пригодные пьянчуги". (М.Е.Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы. М.: 1982, с.278-279).

Июль 1999 г. Е.Батраков