Филологи

К началу
Выступление известного филолога XIX века А. Н. Веселовского:
«"Джордано Бруно, стоя одной ногою во мраке средневековья", – и далее, далее, далее (нагромождения придаточных предложений, во время которых оратор забыл, что "ногою"), – другою приветствовал он зарю возрождения"».
(А. Белый, На рубеже двух столетий)

Однажды Николай Каллиникович Гудзий принимал экзамен по древнерусской литературе.Одна из студенток, отвечавшая про "Повесть о Фроле Скобееве", не могла вспомнить, чем же именно кончилось дело...
- Да...ну это...расписались
Тогда Николай Калинникович спросил:
- И куда же это они пошли? В загс?
-В загс, - подтвердила студентка..
Тогда Николай Каллинникович схватился за голову, выскочил в коридор, бегал и кричал:"В загс!!!!!!В 17 веке!!!!!!"
История из предисловия к учебнику по древнерусской литературе.

Василий Кириллович Тредиаковский, известный пиит и профессор элоквенции, споря однажды о каком-то ученом предмете, был недоволен возражениями шута Педрилло и насмешливо спросил его:
– Да знаешь ли ты, шут, что такое, например, знак вопросительный?

Педрилло, окинув быстрым, выразительным взглядом малорослого и сутуловатого Тредиаковского, отвечал без запинки:
– Знак вопросительный – это маленькая горбатая фигурка, делающая нередко весьма глупые вопросы.

Профессор элоквенции Василий Кириллович Тредиаковский также показывал свои стихи Кульковскому. Однажды он поймал его во дворце и, от скуки, предложил прочесть целую песнь из одной "Тилемахиды".
– Которые тебе, Кульковский, из стихов больше нравятся – спросил он, окончив чтение.
– Те, которых ты еще не читал! – отвечал Кульковский.

Как-то Дмитрий Николаевич Ушаков шёл по Сивцеву Вражку (это улица в Москве в районе Арбата). Его увидели два школьника. Один из них сказал другому:
– Смотри, Ушаков идёт!
А тот ответил:
– Ты что! Ушаков – это словарь, как же он идти-то может?

Вызывает как-то политический редактор Д. Н. Ушакова и спрашивает:
– Дмитрий Николаевич, что это у вас в словаре одни слова – советские, а другие – несоветские?
– Как так?
– Да вот, смотрите: взять – сов., а брать – несов."

Однажды весной, еще в советские времена, в Институт русского языка пришел один молодой ученый, очень настойчивый, и обратился к А. А. Реформатскому с просьбой опубликовать свой научный трактат по топонимике. Ученый долго пытался объяснить в вежливой форме несостоятельность данного научного труда. Но дотошный молодой человек не сдавался. Тогда А. А. Реформатский сказал: "А не пойти ли Вам, батенька, на ...!" Слышавшие это студенты заволновались, что же теперь будет: "Вы же его послали!" На что Реформатский ответил: "Заметьте, я ему только предложил...".

Чем старше, тем мемуарнее.

(А. А. Реформатский о себе)

Жена моя шагала на выставку Шагала.

(А. А. Реформатский)

Есть, тесть, вино? – Естественно!

(А. А. Реформатский)

Оппоненту, во время ученого спора:
– У нас с вами не разногласие, а разноглазие!

(А. А. Реформатский)

В Институте русского языка АН СССР заглавие научной статьи Заударный вокализм машинистка напечатала так: "За ударный вокализм!"

Писатели, поэты

Шувалов, заспорив однажды с Ломоносовым, сказал сердито: "Мы отставим тебя от Академии". – "Нет, – возразил великий человек: – разве Академию отставите от меня".

Барков всегда дразнил Сумарокова. Сумароков свои трагедии часто прямо переводил из Расина и других. Барков однажды выпросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, на полях подписал: "Украдено у Сумарокова" и возвратил книгу по принадлежности.

(Из записной книжки А. М. Павловой)

Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков пришел однажды к Сумарокову.

– Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец! – сказал он ему.

Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему:

– Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты только что третий.

Сумароков чуть его не зарезал.

К Державину навязался какой-то сочинитель прочесть ему свое произведение. Старик, как многие другие, часто засыпал при слушании чтения. Так было и на этот раз. Жена Державина, сидевшая возле него, поминутно толкала его. Наконец сон так одолел Державина, что, забыв и чтение и автора, сказал он ей с досадою, когда она разбудила его:

– Как тебе не стыдно: никогда не даешь мне порядочно выспаться!

(Вяземский П. А.)

За ужином разговорились о Российской Академии. "А сколько считается теперь всех членов?" – спросил Державин Петра Ивановича Соколова. "Да около шестидесяти", – отвечал секретарь Академии. "Неужто нас такое количество? – сказал удивленный Шишков, – я думал, что гораздо менее". – "Точно так; но из них, как Вашему Превосходительству известно, находится налицо немного: одни в отсутствии, другие избраны только для почета, а некоторые:" – "Не любят грамоты", – подхватил Хвостов.

(Жихарев С. П.)

Денис Давыдов явился однажды в авангард к князю Багратиону и сказал: "Главнокомандующий приказал доложить Вашему Сиятельству, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить". Багратион отвечал: "Неприятель у нас на носу? на чьем? если на вашем, так он близко; а коли на моем, так мы успеем еще отобедать".

Кто-то из собеседников употребил выражение: "Надо заниматься делом". – "Каким делом? – заметил Иван Иванович. – Это слово у разных людей имеет разное значение. Вот, например, Вяземский рассказывал мне на днях, что под делом разумеют официанты Английского клуба. Он объехал по обыкновению все балы и все вечерние собрания в Москве и завернул наконец в клуб читать газеты. Сидит он в газетной комнате и читает. Было уже поздно – час второй или третий. Официант начал около него похаживать и покашливать. Он сначала не обратил внимания, но наконец, как тот начал приметно выражать свое нетерпение, спросил: "Что с тобою?" – "Очень поздно, Ваше Сиятельство". – "Ну так что же?" – "Пора спать". – "Да ведь ты видишь, что я не один и вон там играют еще в карты". – "Да те ведь, Ваше Сиятельство, дело делают!"

(Дмитриев И. И.)

Талантливый переводчик Гомеровой "Илиады" Е. И. Костров был большой чудак и горький пьяница. Все старания многочисленных друзей и покровителей поэта удержать его от этой пагубной страсти постоянно оставались тщетными.

Императрица Екатерина II, прочитав перевод "Илиады", пожелала видеть Кострова и поручила И. И. Шувалову привезти его во дворец. Шувалов, которому хорошо была известна стабость Кострова, позвал его к себе, велел одеть на свой счет и убеждал непременно явиться к нему в трезвом виде, чтобы вместе ехать к государыне. Костров обещал; но когда настал день и час, назначенный для приема, его, несмотря на тщательные поиски, нигде не могли найти. Шувалов отправился во дворец один и объяснил императрице, что стихотворец не мог воспользоваться ее милостивым вниманием по случаю будто бы приключившейся ему внезапной и тяжкой болезни. Екатерина выразила сожаление и поручила Шувалову передать от ее имени Кострову тысячу рублей.

Недели через две Костров явился к Шувалову.
– Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, – сказал ему с укоризною Шувалов, – что ты променял дворец на кабак?
– Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, – отвечал Костров, – право, не променяете его ни на какой дворец!

(Гаевский В. П.)

Раз, после веселого обеда у какого-то литератора, подвыпивший Костров сел на диван и опрокинул голову на спинку. Один из присутствующих, молодой человек, желая подшутить над ним, спросил:
– Что, Ермил Иванович, у вас, кажется, мальчики в глазах?
– И самые глупые, – отвечал Костров.

А. С. Грибоедов был скромен и снисходителен в кругу друзей, но сильно вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда встречал людей не по душе... Тут он готов был придраться к ним из пустяков, и горе тому, кто попадался к нему на зубок... Тогда соперник бывал разбит в пух и прах, потому что сарказмы его были неотразимы! Вот один из таких эпизодов.

Когда Грибоедов привез в Петербург свою комедию, Николай Иванович Хмельницкий просил его прочесть ее у него на дому; Грибоедов согласился. По этому случаю Хмельницкий сделал обед, на который, кроме Грибоедова, пригласил нескольких литераторов и артистов, в числе последних были: Сосницкий, мой брат и я. Хмельницкий жил тогда барином, в собственном доме на Фонтанке у Симеоновского моста. В назначенный час собралось у него небольшое общество.

Обед был роскошен, весел и шумен... После обеда все вышли в гостиную, подали кофе, и закурили сигары... Грибоедов положил рукопись своей комедии на стол; гости в нетерпеливом ожидании начали придвигать стулья; каждый старался поместиться поближе, чтоб не проронить ни одного слова... В числе гостей был тут некто Василий Михайлович Федоров, сочинитель драмы "Лиза, или Торжество
благодарности" и других давно уже забытых пьес... Он был человек очень добрый, простой, но имел претензию на остроумие... Физиономия его не понравилась Грибоедову или, может быть, старый шутник пересолил за обедом, рассказывая неостроумные анекдоты, только хозяину и его гостям пришлось быть свидетелями довольно неприятной сцены...

Покуда Грибоедов закуривал свою сигару, Федоров, подойдя к столу, взял комедию (которая была переписана довольно разгонисто), покачал ее на руке и с простодушной улыбкой сказал: "Ого! Какая полновесная!.. Эта стоит моей Лизы". Грибоедов посмотрел на него из-под очков и отвечал ему сквозь
зубы: "Я пошлостей не пишу". Такой неожиданный ответ, разумеется огорошил Федорова, и он, стараясь показать, что принимает этот резкий ответ за шутку, улыбнулся и тут же поторопился прибавить: "Никто в этом не сомневается, Александр Сергеевич; я не только не хотел обидеть вас сравнением со мной, но, право, готов первый смеяться над своими произведениями". – "Да, над
собой-то вы можете смеяться, сколько вам угодно, а я над собой – никому не позволю..." – "Помилуйте, я говорил не о достоинствах наших пьес, а только о числе листов". – "Достоинств моей комедии вы еще не
можете знать, а достоинства ваших пьес всем давно известны". – "Право, вы напрасно это говорите, я повторяю, что вовсе не думал вас обидеть".
– "О, я уверен, что вы сказали не подумавши, а обидеть меня никогда не сможете".

Хозяин от этих шпилек был как на иголках и, желая шуткой как-нибудь замять размолвку, которая принимала не шуточный характер, взял за плечи Федорова и, смеясь, сказал ему: "Мы за наказание посадим вас в задний ряд кресел..." Грибоедов между тем, ходя по гостиной с сигарой, отвечал Хмельницкому: "Вы можете его посадить, куда вам угодно, только я при нем своей комедии читать не буду..." Федоров покраснел до ушей и походил в эту минуту на школьника, который силится схватить ежа – и где его ни тронет, везде уколется...

Итак, драматургу из-за своей несчастной драмы пришлось сыграть комическую роль, а комик чуть не разыграл драмы из-за своей комедии.

В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с известным композитором Алябьевым, и оба очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и в райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из всего этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду у всех, а потому полиция сочла их виновниками происшествия. Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицмейстер Ровинский, в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор.

Р. Как ваша фамилия? – Г. А вам на что? – Р. Мне нужно знать. – Г. Я Грибоедов. – Р. (квартальному). Кузьмин, запиши. – Г. Ну, а как ваша фамилия? – Р. Это что за вопрос? – Г. Я хочу знать, кто вы такой. – Р. Я полицмейстер Ровинский. – Г. (Алябьеву) Алябьев, запиши:

Во дни чрезвычайного упадка наших денег, совершенно несправедливый русский человек встретился с Салтыковым [Щедриным] в Париже и горько жаловался ему на низкий курс. "Я этого не нахожу, – патриотично заметил Михаил Евграфович". – "Помилуйте! – воскликнул собеседник, – ведь нам дают всего только полтинник за рубль!". – "Так ведь все-таки дают полтинник, это превосходно! Вот, когда за наш рубль будут давать в морду, тогда курс будет плохой".

А. С. Пушкин всегда с нежностью говорил о произведениях Дельвига и Баратынского. Дельвиг тоже любил и Баратынского, и его произведения. Тут кстати заметить, что Баратынский не ставил никаких знаков препинания, кроме запятых, в своих произведениях, и до того был недалек в грамматике, что однажды спросил Дельвига в серьезном разговоре: "Что ты называешь родительским падежом?" Баратынский присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, и тот всегда поручал жене своей их переписывать; а когда она спрашивала, много ли ей писать, то он говорил: "Пиши только до точки". А точки нигде не было, и даже в конце пьесы стояла запятая!

(Керн А. П.)

Граф Д. И. Хвостов любил посылать, что ни напечатает, ко всем своим знакомым, тем более к людям известным. Карамзин и Дмитриев всегда получали от него в подарок его стихотворные новинки. Отвечать на них похвалою, как водится, было затруднительно. Но Карамзин не затруднялся. Однажды он написал к графу, разумеется, иронически: "Пишите! Пишите! Учите наших авторов, как должно писать!" Дмитриев укорял его, говоря, что Хвостов будет все показывать это письмо и им хвастаться; что оно будет принято одними за чистую правду, другими за лесть; что и то, и другое нехорошо.
– А как же ты пишешь? – спросил Карамзин.

– Я пишу очень просто. Он пришлет ко мне оду или басню; я отвечаю ему: "Ваша ода, или басня, ни в чем не уступает старшим сестрам своим!" Он и доволен, а между тем это правда.

(Бурнашев В. П.)

В одном из бенефисов знаменитой трагической актрисы Катерины Семеновны Семеновой вздумалось ей сыграть вместе с оперною актрисой Софьей Васильевной Самойловой в известной комедии "Урок дочкам", соч. И. А. Крылова. В ту пору они были уже матери семейства, в почтенных летах и довольно объемистой полноты. Дедушка Крылов не поленился прийти в театр взглянуть на своих раздобревших дочек. По окончании комедии кто-то спросил его мнения.
– Что ж, – отвечал дедушка Крылов, – они обе, как опытные актрисы, сыграли очень хорошо. Только название комедии следовало бы переменить: это был урок не "дочкам", а "бочкам".
Однажды приглашен Крылов был на обед к императрице Марии Федоровне в Павловск. Гостей за столом было немного. Жуковский сидел возле него. Крылов не отказывался ни от одного блюда. "Да откажись хоть раз, Иван Андреевич, – шепнул ему Жуковский. – Дай императрице возможность попотчевать тебя". – "Ну а как не попотчует!" – отвечал он и продолжал накладывать себе на тарелку.
Была у Крылова однажды рожа на ноге, которая долго мешала ему гулять, и с трудом вышел он на Невский. Вот едет мимо приятель, и, не останавливаясь, кричит: "А что рожа, прошла?" Крылов же вслед ему: "Проехала!"
Обыкновенно на званом обеде полагалось в то время четыре блюда, но для Крылова прибавлялось еще пятое. Три первых готовила кухарка, а для двух последних Александр Михайлович [Тургенев] призывал всегда повара из Английского собрания. Артист этот известен был под именем Федосеича: Появлялся Федосеич за несколько дней до обеда, причем выбирались два блюда. На этот раз остановились на страсбургском пироге и на сладком – что-то вроде гурьевской каши на каймаке. "Ну и обед, – смеялся Александр Михайлович, – что твоя Китайская стена!" Федосеич глубоко презирал страсбургские пироги, которые приходили к нам из-за границы в консервах. "Это только военным в поход брать, а для барского стола нужно поработать", – негодовал он; и появлялся с 6 фунтами свежайшего сливочного масла, трюфелями, громадными гусиными печенками – начинались протирания и перетирания. К обеду появлялось горою сложенное блюдо, изукрашенное зеленью и чистейшим желе. При появлении этого произведения искусства Крылов сделал изумленное лицо, хотя наверно ждал обычного сюрприза, и, обращаясь к дедушке [А. М. Тургеневу] с пафосом, которому старался придать искренний тон, заявил: "Друг милый и давнишний, Александр Михайлович, зачем предательство это? Ведь узнаю Федосеича руку! Как было по дружбе не предупредить? А теперь что? Все места заняты", – с грустью признавался он.
– Найдется у вас еще местечко, – утешал его дедушка.
– Место-то найдется, – отвечал Крылов, самодовольно посматривая на свои необъятные размеры, – но какое? Первые ряды все заняты, партер весь, бельэтаж и все ярусы тоже. Один раек остался...
Но вот и сладкое... Иван Андреевич опять приободрился.
– Ну что же, найдется еще местечко? – острил дедушка.
– Для Федосеича трудов всегда найдется, а если бы и не нашлось, то и в проходе постоять можно, – отшучивался Крылов.

Однажды на набережной Фонтанки, по которой Крылов обыкновенно ходил в дом Оленина, его нагнали три студента, из коих один, вероятно не зная Крылова, почти поравнявшись с ним, громко сказал товарищу:
– Смотри, туча идет.
– И лягушки заквакали, – спокойно отвечал баснописец в тот же тон студенту.

Гоголь обедал у меня с Крыловым, Вяземским, Плетневым и Тютчевым. Для Крылова всегда готовились борщ с уткой, салат, подливка с пшенной кашей или щи и кулебяка, жареный поросенок или под хреном. Разговор был оживленный, раз говорили о щедрости к нищим. Крылов утверждал, что подаяние вовсе не есть знак сострадания, а просто дело эгоизма. Жуковский противоречил. "Нет, брат, ты что ни говори, а я остаюсь не своем. Помню, как я раз так из лености не мог ничего есть в Английском клубе, даже поросенка под хреном".

(Смирнова-Россет А. О.)

У меня обедало несколько приятелей. Это было в 1824 году, когда я жил у Николы в Плотниках, в доме Грязновой. В это время в Москве был Грибоедов, которого я знал и иногда с ним встречался в обществе, но не был с ним знаком. Перед обедом Загоскин отвел меня в сторону и говорит мне: "Послушай, друг Мишель! Я знаю, что ты говорил всегда правду, однако побожись!" Я не любил божиться, но уверил его, что скажу ему всю правду. "Ну, так скажи мне – дурак я или умен?" Я очень удивился, но, натурально, отвечал, что умен. "Ну, душенька, как ты меня обрадовал! – отвечал восхищенный Загоскин и бросился обнимать меня. – Я тебе верю и теперь спокоен! Вообрази же: Грибоедов уверяет, что я дурак".

(Дмитриев М. А.)

Загоскин был довольно рассеян, иногда забывчив. Вскоре после моей женитьбы на Вельяминовой раз он приехал к нам вечером и нашел, что жена моя разливает чай. Эта семейная картина очень его растрогала. "Вот, право, посмотрю я на тебя, – сказал он мне, – как ты счастлив! У тебя и жена есть!.." – "А Анна-то Дмитриевна?" – "Ах, батюшка! Что я говорю? Я и забыл!!!"

(Дмитриев М. А.)

Петр Каратыгин вернулся из поездки в Москву. Знакомый, повстречавшись с ним, спросил:
– Ну что, Петр Андреевич, Москва?
– Грязь, братец, грязь! То есть не только на улицах, но и везде, везде – страшная грязь. Да и чего доброго ожидать, когда там и обер-полицмейстер-то – Лужин.

(Кукольник Н. В.)

Воспитанникам Лицея было задано написать в классе сочинение: восход солнца (любимая тема многих учителей словесности, преимущественно прежнего времени). Все ученики уже закончили сочинение и подали учителю; дело стало за одним, который, будучи, вероятно, рассеян и не в расположении в эту минуту писать о таком возвышенном предмете, только вывел на листе бумаги следующую строчку:

Се от Запада грядет царь природы...
– Что же ты не кончаешь? – сказал автору этих слов Пушкин, который прочитал написанное.
– Да ничего на ум нейдет, помоги, пожалуйста, – все уже подали, за мной остановка!
– Изволь! – И Пушкин так окончил начатое сочинение:
И изумленные народы
Не знают, что начать
Ложиться спать
Или вставать?

Тотчас по окончании последней буквы сочинение было отдано учителю, потому что товарищ Пушкина, веря ему, не трудился даже прочитать написанного. Можно себе представить, каков был хохот при чтении сочинения двух лицеистов.

Лицейский анекдот. Однажды император Александр, ходя по классам, спросил: "Кто здесь первый?" – "Здесь нет, Ваше императорское Величество, первых, все вторые", – отвечал Пушкин.

(Шевырев С. П.)

За обедом чиновник заглушал своим говором всех, и все его слушали, хотя почти слушать его было нечего, и наконец договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина, как самого лучшего средства от многих болезней.
– Особенно от горячки, – заметил Пушкин.
– Да, таки и от горячки, – возразил чиновник с важностью, – вот-с извольте-ка слушать: у меня был приятель... так вот он просто нашим винцом себя от чумы вылечил, как схватил две осьмухи, так как рукой сняло.
При этом чиновник зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, отвечал он...
– Быть может, но только позвольте усомниться.
– Да чего тут позволять? – возразил грубо чиновник, – что я говорю, так так, а вот вам почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится.
– Да почему же? – спросил Пушкин с достоинством.
– Да потому же, что между нами есть разница.
– Что же это доказывает?
– Да то, сударь, что вы еще молокосос.
– А, понимаю, – смеясь, заметил Пушкин. – точно, есть разница:
я молокосос, как вы говорите, а вы виносос, как я говорю.
При этом все расхохотались, противник не обиделся, а ошалел.

(Горчаков В. П.)

Однажды пригласил А. С. Пушкин несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит:
– Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник!
– Да ведь я богаче вас, – отвечает Пушкин, – вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный – с тридцати шести букв русской азбуки.

(Рассказ А. Ф. Голицына-Прозоровского по записи П. И. Бартенева)

Вскоре после моего выпуска из Царскосельского лицея я встретил Пушкина, который, увидав на мне лицейский мундир, подошел и спросил: "Вы, верно, только что выпущены из Лицея?" – "Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, – ответил я. – А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?" – "Я числюсь по России", – был ответ Пушкина.

Кто-то, желая смутить Пушкина, спросил его в обществе:
– Какое сходство между мной и солнцем?
Поэт быстро нашелся:
– Ни на вас, ни на солнце нельзя взглянуть, не поморщившись.

(Шевляков М. В.)

Дельвиг, ближайший друг Пушкина, имел необыкновенную наклонность всегда и везде резать правду, притом вовсе не обращая внимания на окружающую обстановку, при которой не всегда бывает удобно высказывать правду громко.
Однажды у Пушкина собрались близкие его друзья и знакомые. Выпито было изрядно. Разговор коснулся любовных похождений Пушкина, и Дельвиг, между прочим, сообщил вслух якобы правду, что А. С. был в слишком интимных отншениях с одной молодой графиней, тогда как поэт относился к ней только с уважением.
– Мой девиз – резать правду! – громко закончил Дельвиг.
Пушкин становится в позу и произносит следующее:
– Бедная, несчастная правда! Скоро совершенно ее не будет существовать: ее окончательно зарежет Дельвиг!
Однажды Пушкин между приятелями сильно русофильствовал и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по наклонностям. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец не выдержал и сказал ему: "А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек". Пушкин расхохотался, и хохот совершенно обезоружил его.
Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с любекскими пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый.

(Вяземский П. А.)

Спросили Пушкина на одном вечере про барыню, с которой он долго разговаривал, как он ее находит, умна ли? – "Не знаю, – отвечал Пушкин очень строго и без желания поострить (в чем он бывал грешен): – ведь я с ней говорил по-французски".

(Воспоминания П. А. Вяземского)

Орлов обнял Пушкина и стал декламировать: "Когда легковерен и молод я был". В числе кишиневских новостей ему уже переданы были новые стихи. Пушкин засмеялся и покраснел. "Как, Вы уже знаете?" – спросил он. "Как видишь", – отвечал тот. "То есть, как слышишь?" – заметил Пушкин, смеясь.

– Как ты здесь? – спросил Орлов у Пушкина, встретясь с ним в Киеве. – Язык и до Киева доведет, – отвечал Пушкин. – Берегись! Берегись, Пушкин, чтобы не услали тебя за Дунай! – А может быть, и за Прут!

"Пушкин вообще любил читать мне свои вещи, – заметил князь А. М. Горчаков с улыбкой, – как Мольер читал комедии своей кухарке".

Гоголь сказал нам, что ему надобно скоро ехать в Петербург, чтобы взять сестер своих из Патриотического института, где они воспитывались на казенном содержании. Мать Гоголя должна была весною приехать за дочерьми в Москву. Я сам вместе с Верой собирался ехать в Петербург, чтоб отвезть моего Мишу в Пажеский корпус, где он давно был кандидатом. Я сейчас предложил Гоголю ехать вместе, и он очень был тому рад...

Ехали мы чрезвычайно медленно, потому что лошади, возившие дилижансы, едва таскали ноги, и Гоголь рассчитал, что на другой день, часов в пять пополудни, мы должны приехать в Торжок, следственно должны там обедать и полакомиться знаменитыми котлетами Пожарского, и ради таковых причин дал нам только позавтракать, обедать же не дал. Мы весело повиновались такому распоряжению. Вместо пяти часов вечера мы приехали в Торжок в три часа утра. Гоголь шутил так забавно над будущим нашим утренним обедом, что мы с громким смехом взошли на лестницу известной гостиницы, а Гоголь сейчас заказал нам дюжину котлет с тем, чтоб других блюд не спрашивать. Через полчаса были готовы котлеты, и одна их наружность и запах возбудили сильный аппетит в проголодавшихся путешественниках. Котлеты были точно необыкновенно вкусны, но вдруг (кажется, первая Вера) мы все перестали жевать, а начали вытаскивать из своих ртов довольно длинные белокурые волосы. Картина была очень забавная, а шутки Гоголя придали столько комического этому приключению, что несколько минут мы только хохотали, как безумные. Успокоившись, принялись мы рассматривать свои котлеты, и что же оказалось? В каждой из них мы нашли по нескольку десятков таких же длинных белокурых волос! Как они туда попали, я и теперь не понимаю. Предположения Гоголя были одно другого смешнее. Между прочим он говорил с своим неподражаемым малороссийским юмором, что верно повар был пьян и не выспался, что его разбудили и что он с досады рвал на себе волосы, когда готовил котлеты; а может быть, он и не пьян и очень добрый человек, а был болен недавно лихорадкой, отчего у него лезли волосы, которые и падали на кушанье, когда он приготовлял его, потряхивая своими белокурыми кудрями. Мы послали для объяснения за половым, а Гоголь предупредил нас, какой ответ мы получим от полового: "Волосы-с? Какие жы тут волосы-с? Откуда прийти волосам-с? Это так-с, ничего-с! Куриные перушки или пух, и проч., и проч.". В самую эту минуту вошел половой и на предложенный нами вопрос отвечал точно то же, что говорил Гоголь, многое даже теми же самыми словами. Хохот до того овладел нами, что половой и наш человек посмотрели на нас, выпуча глаза от удивления, и я боялся, чтобы Вере не сделалось дурно. Наконец припадок смеха прошел. Вера попросила себе разогреть бульону; а мы трое, вытаскав предварительно все волосы, принялись мужественно за котлеты.

(С. Т. Аксаков)

После обеда кто-то дернул меня за фалдочку; оглянувшись, я увидел Гоголя.

– Пойдем в сад, – шепнул он и довольно скоро пошел в диванную; я последовал за ним, и, пройдя несколько комнат, мы вышли на террасу...
– Знаете ли, что сделаем? – сказал Гоголь, – мы теперь свободны часа на три, пойдем в лес?
– Пожалуй, – отвечал я, – но как мы переберемся через реку?
– Вероятно, там отыщем челнок, а может быть, и мост есть.

Мы спустились с горы прямиком, перелезли через забор и очутились в узком и длинном переулке вроде того, какой разделял усадьбы Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича.
– Направо или налево? – спросил я, видя, что Гоголь с нерешимостью посматривал то в ту, то в другую сторону переулка.
– Далеко придется обходить, – отвечал он.
– Что ж делать?
– Отправимся прямо.
– Через леваду?
– Да.
– Пожалуй.

На основании принятой от поляков пословицы "шляхтич на своем огороде равен воеводе" в Малороссии считается преступлением нарушить спокойствие владельца, но я был очень сговорчив, и первый полез через плетень. Собаки лаяли, злобно кидаясь на нас, куры с криком и кудахтаньем разбежались, и мы не успели сделать двадцати шагов, как увидели высокую, дебелую молодицу с грудным ребенком на руках, который жевал пирог с вишнями и выпачкал себе лицо до ушей.
– Эй вы, школяры! – закричала она, – зачем, что тут забыли? Убирайтесь, пока не досталось вам по шеям!
– Вот злючка! – сказал Гоголь и смело продолжал идти, я не отставал от него.
– Что ж, не слышите? – продолжала молодица, озлобляясь, – оглохнули? Вон, говорю, курохваты, а не то позову чоловика (мужа), так он вам ноги перебивает, чтоб в другой раз через чужие плетни не лазили.
– Постой, – пробормотал Гоголь, – я тебя еще не так рассержу!
– Что вам нужно?.. Зачем пришли? – грозно спросила молодица, остановясь в нескольких от нас шагах.
– Нам сказали, – отвечал спокойно Гоголь, что здесь живет молодица, у которой дитина похожа на поросенка.
– Что такое? – воскликнула молодица, с недоумением посматривая то на нас, то на свое детище.
– Да вот оно! – вскричал Гоголь, указывая на ребенка, – какое сходство! Настоящий поросенок!
– Удивительное, чистейший поросенок, – подхватил я, захохотав во все горло.
– Как! Моя дитина похожа на поросенка! – заревела молодица, бледная от злости. – Шибенники (достойные виселицы, сорванцы), чтоб вы не дождали завтрашнего дня, сто болячек вам!.. Остапе, Остапе! – закричала она, как будто ее резали. – Скорей, Остапе!.. – и кинулась навстречу мужу, который спеша, подходил к нам с заступом в руках.
– Бей их заступом! – вопила молодица, указывая на нас. – Бей, говорю, шибенников! Знаешь ли, что они говорят?..
– Чего ты так раскудахталась? – спросил мужик, остановясь, – я думал, что с тебя кожу сдирают.
– Послушай, Остапе, что эти богомерзкие школяры, ироды выгадывают, – задыхаясь от злобы, говорила молодица, – рассказывают, что наша дитина похожа на поросенка.
– Что ж, может быть, и правда, – отвечал мужик хладнокровно. – Это тебе за то, что ты меня кабаном называешь...

Княгиня Трубецкая говорила без умолку по-французски при Тютчеве, и он сказал: "Полное злоупотреблением иностранным языком; она никогда не посмела бы говорить столько глупостей по-русски".

Возвращаясь в Россию из заграничного путешествия, Тютчев пишет жене из Варшавы: "Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины".

Некую госпожу Тютчев называет: "Неутомимая, но очень утомительная".

Генерал-адъютант князь А. С. Меншиков весьма известен своими остротами. Однажды, явившись во дворец и став перед зеркалом, он спрашивал у окружающих: не велика ли борода у него? На это, такой же остряк, генерал Ермолов, отвечал ему: "Что ж, высунь язык, да обрейся!"

Был я в Италии. Раз во Флоренции поехал на извозчике осматривать Фьезоле. Извозчик на козлах все время поет-заливается. Потом вдруг оборачивается ко мне и протягивает шляпу: "Я вам пел". – "Да я вас вовсе не просил". Начинает скандалить, кипятиться. Дал ему две лиры. Едем дальше. Я начал во все горло петь. Попел, потом толкаю извозчика в спину и протягиваю ему шляпу: "Я вам пел!" Он изумленно взглянул, усмехнулся, достал кошелек и положил мне в шляпу лиру.

(В. Вересаев)

К Чехову пришла полная, здоровая, красивая дама и начала говорить "под Чехова": "Скучно жить, Антон Павлович! Всё так серо: люди, небо, море... И нет желаний. Душа в тоске... Точно какая-то болезнь..." И Чехов ей ответил: "Да, это болезнь. По латыни она называется morbus pritvorialis".

(В. Вересаев)

Однажды Чехов сказал (по своему обыкновению внезапно):
– Знаете, какая раз была история со мной?
И, посмотрев некоторое время в лицо мне через плечо, принялся хохотать:
– Понимаете, поднимаюсь я как-то по главной лестнице московского Благородного собрания, а у зеркала, спиной ко мне, стоит Южин-Сумбатов, держит за пуговицу Потапенко и настойчиво, даже сквозь зубы, говорит ему: "Да пойми же ты, что ты теперь первый писатель в России!.." И вдруг видит в зеркале меня, краснеет и скороговоркой прибавляет, указывая на меня через плечо: "И он..."

(И. А. Бунин)

А. Чехов рассказывал И. Бунину с восхищением о Давыдовой:

– Придет, бывало, к Давыдовой Мамин-Сибиряк: "Александра Аркадьевна, у меня ни копейки, дайте хоть пятьдесят рублей авансу". – "Хоть умрите, милый, не дам. Дам только в том случае, если согласитесь, что я запру вас сейчас у себя в кабинете на замок, пришлю вам чернил, перо, бумаги и три бутылки пива и выпущу тогда, когда вы постучите и скажете мне, что у вас готов рассказ".

(И. А. Бунин)

Весной 1901 года мы с Куприным были в Ялте (Куприн жил возле Чехова в Аутке). Ходили в гости к начальнице Ялтинской женской гимназии Варваре Константиновне Харкеевич, восторженной даме, обожательнице писателей. На Пасхе мы пришли к ней и не застали дома.

Пошли в столовую, к пасхальному столу, и, веселясь, стали пить и закусывать.

Куприн сказал: "Давай напишем и оставим ей на столе стихи". И стали, хохоча, сочинять, и я написал на скатерти (она потом вышила):
В столовой у Варвары Константиновны
Накрыт был стол отменно-длинный,
Была тут ветчина, индейка, сыр, сардинки –
И вдруг ото всего ни крошки, ни соринки:
Все думали, что это крокодил,
А это Бунин в гости приходил.
Чехов несколько дней смеялся и даже выучил наизусть.

(И. А. Бунин)

Л. А. Авилова в беседе с И. А. Буниным вспоминает о своем первом посещении редакции толстого журнала "Вестник Европы".

"Наконец после долгих колебаний я собралась с духом и понесла свой рассказ редактору Стасюлевичу. И, как на грех, дверь открывает мне он сам. Я так оробела, что начала, не поздоровавшись, бормотать: "Вот... я... я Матвей... Стасюлей Матвееви... Михаил Стясюлевич... Я потому... хочу предложить вам себя..." Тут я уже так запуталась, что, не отдав рукописи, выскочила как угорелая на
улицу... Он, вероятно, принял меня за сумасшедшую..."

(И. А. Бунин)

Один из посетителей Горького в последние годы его жизни спросил его, как бы он определил время, прожитое им в Советской России.
Максим Горький ответил:
– Максимально горьким.

(Ю. Анненков, Дневник моих встреч)

А. Белый описывает встречу с Валерием Брюсовым, который в
то время ходил "с раздутой скулой": ...помню, как мне на фразу показал, не
обижаясь шаржем: «Борис Николаевич, стоит тут у вас – "Флюсов, Бромелий"»; – совал карандаш в корректуру – "поставим-ка "Брюсов, Валерий"».

Прогуливаясь однажды в Летнем саду с своей племянницей, девушкой красоты поразительной, А. И. Соллогуб повстречался с одним знакомым, весьма самоуверенным и необыкновенно глупым.
– Скажи, пожалуйста, – воскликнул этот знакомый, – как это случилось? Ты никогда красавцем не был, а дочь у тебя такая красавица!
– Это бывает, – отвечал немедленно Соллогуб. – Попробуй-ка, женись! У тебя, может быть, будут очень умные дети.

(Соллогуб В. А.)

Луначарский говорит, выступая: "Боюсь, присутствующий здесь Маяковский разделает меня под орех".
Маяковский из зала: "Я не деревообделочник!"
– Я должен напомнить товарищу Маяковскому, –
горячится коротышка, – старую истину, которая была еще известна Наполеону:
от великого до смешного – один шаг...
Маяковский вдруг, смерив расстояние, отделяющее его от говоруна, соглашается:
– От великого до смешного – один шаг.

– Почему вы так хвалите себя?
– Я говорю о себе, как о производстве. Я рекламирую и продвигаю свою продукцию, как это должен делать хороший директор завода.

(Ответ Маяковского на записку)

– Как вы себя чувствуете в русской литературе?
– Ничего, не жмет.

(Ответ Маяковского на записку)

– Маяковский, что вы все подтягиваете штаны? Смотреть противно!..
– А если они у меня свалятся?
– Что?.. Ну, вы, товарищ, возражаете, как будто воз рожаете... А вы, я вижу, ровно ничего не поняли. Собрание постановило считать вас отсутствующим.

(Из выступлений Маяковского)

– Маяковский, вы считаете себя пролетарским поэтом, коллективистом, а всюду пишете: я, я, я.

– А как вы думаете, Николай Второй был коллективистом? А он всегда писал: мы, Николай Второй... И нельзя везде во всем говорить "мы". А если вы, допустим, начнете объясняться в любви к девушке, что же, вы так и скажете: "Мы вас любим?" Она же спросит: "А сколько вас?"

(Ответ Маяковского на записку)

– Маяковский, зачем вы носите кольцо на пальце? Оно вам не к лицу.

– Вот потому, что не к лицу, и ношу на пальце, а не в носу.

(Ответ Маяковского на записку)

– Ваши стихи не греют, не волнуют, не заражают!

– Я не печка, не море, не чума!

(Ответ Маяковского на записку)

– Как ваша настоящая фамилия?
Маяковский с таинственным видом наклоняется к залу.
– Сказать?.. Пушкин!!!

(Ответ Маяковского на записку)

"Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего", – написал Маяковский.

Понятия не имея об этой великолепной, образной строчке, Вадим Шершеневич, обладающий еще более бархатным голосом, несколько позже напечатал: "Я сошью себе полосатые штаны из бархата голоса моего".

Такие катастрофические совпадения в литературе не редкость. Но попробуй уговори кого-нибудь, что это всего-навсего проклятая игра случая.

Стоило только Маяковскому увидеть на трибуне нашего златоуста, как он вставал посреди зала во весь свой немалый рост и зычно объявлял:

– А Шершеневич у меня штаны украл!

Бесстрашный литературный боец, первый из первых в Столице Мира, мгновенно скисал и, умоляюще глядя то на Есенина, то на меня, растерянным шепотом просил под хохот бессердечного зала:

– Толя... Сережа... спасайте!

(А. Мариенгоф)

Кафе поэтов "Домино" помещалось на Тверской, 18, как раз напротив теперешнего телеграфа.

– Я заметил, что чувством иронии иногда обладает и загадочный рок. Тот самый загадочный рок, с которым каждый из нас вынужден считаться, хотя бы мы и не верили в него. А я говорю это к тому, что над футуристической вывеской "Домино" во весь второй этаж растянулась другая вывеска – чинная и суровая. На ней черными большими буквами по белому фону было написано: "Лечебница для душевнобольных".

(А. Мариенгоф)

В тот предвесенний вечер 1919 года в маленьком зале, плавающем в папиросном тумане ржаво-серого цвета, Громовержец выступал с докладом "Наши урбанисты – Маяковский, Мариенгоф, Шершеневич".

Громовержец гордо провел по волосам, серебрящимся от перхоти. Его короткие пальцы были похожи на желтые окурки толстых папирос.

– Разрешите, товарищи, мне вспомнить один совет Льва Николаевича Толстого... – И Громовержец надменно повернулся к нам: – "Уж если набирать в рот всякие звучные слова и потом выпускать их, то читайте хоть Фета". Умный совет. Лев Николаевич кое-что понимал в литературе.

Щупленькая супруга Громовержца захохотала восторженно, но одиноко. Это было мужественно с ее стороны.

Громовержец пребывал в приятной уверенности, что каждого из нас он по очереди насаживает на вилку, кладет в рот, разжевывает и проглатывает. Не имея в душе ни своего бога, ни своего черта, он вылез на трибуну только для того, чтобы получить удовольствие от собственного красноречия. Говорил газетный критик с подлинной страстью дурно воспитанного человека.

– Товарищи, их поэзия дегенеративна... – Он сделал многозначительную паузу, которая в то время называлась "паузой Художественного театра". – Это, товарищи, поэзия вырожденцев! Футуризм, имажинизм – поэзия вырожденцев! Да, да, вырожденцев. Но, к сожалению, талантливых.

Щупленькая супруга в сиротливом одиночестве опять захохотала и бешено захлопала в ладоши. Ручки у нее были шершавые и красные, как у тех девочек, что до самой глубокой осени бегают по двору без перчаток.

– И вот, товарищи, эти три вырожденца... – Громовержец ткнул коротким пальцем в нашу сторону. – Эти три вырожденца, – повторил он, – три вырожденца, что сидят перед вами за красным столом, возомнили себя поэтами русской революции! Эти вырожденцы...

Всякий оратор знает, как трудно бывает отделаться от какого-нибудь словца, вдруг прицепившегося во время выступления. Оратор давно понял, что повторять это проклятое словцо не надо – набило оскомину, и тем не менее помимо своей воли повторяет его и повторяет.

Громовержец подошел к самому краю эстрады и по-наполеоновски сложил на груди свои короткие толстые руки:

– Итак, суммируем: эти три вырожденца...

Маяковский ухмыльнулся, вздохнул и, прикрыв рот ладонью, шепотом предложил мне и Шершеневичу:

– Давайте встанем сзади этого мозгляка. Только тихо, чтобы он не заметил.

– Отлично, – ответил я. – Это будет смешно. И мы трое – одинаково рослых, с порядочными плечами, с теми подбородками, какие принято считать волевыми, с волосами коротко подстриженными и причесанными по-человечески, заложив руки в карманы, – встали позади жирного лохматого карлика. Встали этакими добрыми молодцами пиджачного века.

– Эти вырожденцы... Туманный зал залился смехом. Громовержец, нервно обернувшись, поднял на нас, на трех верзил, испуганные глаза-шарики.

Маяковский писал про свой голос: "Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего".

Вот этим голосом он презрительно ободрил несчастного докладчика, глядя на него сверху вниз:

– Продолжайте, могучий товарищ. Три вырожденца слушают вас.

Громовержец от ужаса втянул голову в плечи. Смех зала перешел в громоподобный грохот. Казалось, что вылетят зеркальные стекла, расписанные нашими стихами.

Бедняга-болтун стал весьма торопливо вскарабкиваться на стул, чтобы сравняться с нами ростом:

– Товарищи!.. Товарищи!.. Я... как всегда... остаюсь... при своем... мнении... Они... эти вырожденцы...

Больше он не мог произнести ни одного слова. Зал, плавающий в тумане, как балтийский корабль, оглушительно свистел, шикал, топал ногами, звенел холодным оружием, шпорами и алюминиевыми ложками:

– Вон!.. Вон!.. Брысь!.. В обоз!.. В помойное ведро!.. В те годы подобные эмоции не считались предосудительными. В левых театрах висели плакаты следующего содержания: "Аплодировать, свистеть, шикать, топать ногами и уходить из зала во время действия РАЗРЕШАЕТСЯ".

(А. Мариенгоф)

Рюрик Ивнев писал не только очень хорошие стихи, но и очень плохие романы. Поэтому их охотно печатали и еще более охотно читали.

Поэтому Шершеневич любил повторять крылатую фразу Мережковского: "Что по/шло, то и пошло/". И даже обмолвился эпиграммой:

Не столько воды в Неве,
Сколько в Рюрике Ивневе.
А Есенин говорил: "Наш Рюрик пишет романы очень легко. Легко, как мочится".

(А. Мариенгоф)

На литературном вечере в Вятке мне из публики бросили записку: "Товарищ Мариенгоф, скажите – поэтами родятся или делаются?"
Я скаламбурил:
– Сначала делаются, а потом родятся.

(А. Мариенгоф)

В политехническом музее – "Встреча Нового года с имажинистами". Мы с Есениным – молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники.

Есенин заводит с извозчиком литературный разговор:
– А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?
– Пушкина.
– Это, дяденька, мертый. А вот кого ты из живых знаешь?
– Из живых нема, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных.
(А. Мариенгоф)
См. далее Писатели, поэты

Проблемы безопасности

 

Дмитрий Зеркалов

Тигипко: «Власть – это не владение заводами, морями, пароходами, а эффективное управление чужой «государственной» собственностью в свою пользу под крышей Президента.»